Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– И конечно, Ленинград, по ее мнению, не надо было защищать…

– Мариша считает, что не надо… и не она одна. Было бы меньше жертв.

– Да, в нужном – правильном – направлении ее немцы воспитывают. Не зря ей стипендию платят.

Гришин при всем желании с ним согласиться все-таки в чем-то был не согласен.

– Вы не осуждайте. Она с детства была такой… Мы жили за Полярным кругом, на Таймыре, среди бескрайней тундры, зимой минус шестьдесят, а она и там была чистюля, неженка и европейка.

– Я никого не осуждаю. Я вот часики ей починил. – Михаил Михайлович достал свой хронометр и по нему установил стрелки на часиках. – Время снова-то и пошло…

– Какой вы мастер! Золотые руки. Вам бы в оркестре на самых редких инструментах сидеть. Сколько я вам?.. Простите. – Гришин понял, что об этом спрашивать не надо, и пристыженно умолк.

Тут Михаил Михайлович смущенно покашлял в кулак, словно о чем-то важном по рассеянности забыл, а потом спохватился и – вспомнил.

– Да, вот еще что… Вы только не возражайте, ради бога. Не ставьте меня в неловкое положение. Это на спецоперацию – для вашей жены… – Он пересчитал за спиной и протянул Гришину деньги. – Мне заплатили за выполненный к сроку заказ. Здесь сорок тысяч. Не слишком много, но все-таки мой вклад в нужную вам сумму.

– Боже, как я вам благодарен. Как признателен! – Гришин не решался деньги взять, словно не верил своим глазам. – Постараюсь вернуть как можно скорее.

– Не спешите. Лучше наливайте моему ежику иногда молока. И сыграйте в мою честь соло на большом барабане.

– Обещаю! – Гришин просиял, оттого что он как никто другой способен выполнить эту просьбу. – Все будет сделано. Клава! Клава! – стал он звать жену. – Приготовь чай для гостя. Из китайской банки с хризантемами. Или лучше выпьем водки, как на спектакле по Ерофееву.

– Спасибо, но я спешу. Надо в Москву – навестить мать. Давно у нее не был.

– Вы и воздухом не подышали, и от новостей этих не отдохнули.

– Зато вот поговорил… и с вами, и с моим ежиком.

– А он у вас говорящий? – спросил Гришин, меньше всего думая о ежике, держа в руках и поднимая как можно выше полученные деньги и отремонтированные часики, чтобы показать жене, лишь только она издали удостоит его взглядом.

8

В Барселоне небо совсем затянуло белесой хмарью – так, что никаких очертаний не разглядеть. Дождь обратился в сухую крупу, а крупа – в колючие льдинки. И едва Михаил Михайлович донес до подъезда запеленутый в газеты обогреватель и сумку с яблоками, так и вовсе накрыло белым саваном, сшитым на живую нитку из мокрых хлопьев, кои к тому же вздымал и скручивал вьюнами ветер.

Мать не сразу услышала, как он открыл своим ключом дверь. Затем по каким-то шорохам распознала, что в прихожей кто-то есть, и тихонько подкралась, чтобы поймать с поличным вора (если это был вор) или очередной укоризной встретить сына.

Когда-то – еще при царе (под эту датировку у матери подпадало все, что относилось к прошлому) – она устраивала сыну выволочки и раздавала тумаки, но с тех пор, как он повзрослел, стала считать рукоприкладство нарушением некоего этикета, поэтому ограничивалась укоризнами, выговорами и нотациями.

– Ну, как ты поживаешь? – спросил Михаил Михайлович, целуя мать в висок и при этом на всякий случай определяя, нет ли у нее температуры, поскольку настораживало, что как-то она немного покашливала, пока подкрадывалась, шаркая тапками, по коридору.

Та, поджимая губы, ответила своей обычной присказкой:

– При царе лучше жили…

Присказка была ему упреком, взывавшим к тому, чтобы он разгадал, в чем на этот раз провинился.

– Что – еще не затопили как следует? – Михаил Михайлович принял на себя вину истопников и сразу же нашел чем оправдаться: – А я тебе печку с дачи привез. Сейчас мы ее подключим к мировому энергетическому заговору… – Он стал срывать газеты с заголовками, возвещавшими об энергетическом заговоре, и освобождать от веревок обогреватель. – Ежик тебе привет передавал. – сказал он так, словно эта фраза ничего не значила или, напротив, значила очень много – в зависимости от того, что на нее ответит мать.

– Как он там? Не мерзнет под террасой? Молока ему налил? – В словах матери слышалась тревога и забота.

– А то как же! Вылакал целое блюдце. И еще перевернул, чтобы посмотреть, что под ним.

– Яблоко ему дал?

– Яблок вокруг полно. Сам возьмет – не барин…

– Не барин, но – монарх! – грозно возвестила мать.

– Кто-кто? – Михаил Михайлович заподозрил, что мать спутала монарха с монахом – голубем особой породы (голубей он держал в юности).

Но мать убежденно повторила:

– Монарх, потому что царских кровей и достоинство у него – царское. К тому же говорить умеет. Вот, к примеру, в каких словах?..

– Что – «в каких словах»?

– Ну, привет этот твой? В каких словах он передал?

Михаилу Михайловичу пришлось поднапрячься, чтобы не промахнуться с приветом:

– Сказал, передай привет моей дорогой хозяюшке. Скучаю тут без нее.

– С лаской в голосе сказал?

– С лаской, с лаской.

Матери почудилось что-то неладное в этом слове.

– Может, это другая ласка – та, что на соседний участок столоваться и греться из лесу приходит? Он ее боится хуже смерти…

– Что она ему сделает! Монаха она бы сцапала, а монарх твой клубком свернется и иголками ощетинится. Та даже лапой не посмеет его тронуть.

Такое объяснение мать удовлетворило.

– Ну а как там кот Иваныч? Заходит к нам на участок?

Михаил Михайлович сделал вид, будто не расслышал.

– Я вот гостинцев тебе привез.

– Как там кот, я спрашиваю?

Он смирился с неизбежностью открыть матери хоть и горькую, но правду:

– С ним все в порядке. Его мальчишки на березе повесили. Только не вели мне мальчишек зарезать.

– Ах, иродово племя! Управы на них нет! Почему это не велеть? Если захочу, так и велю. Жалко же Иваныча, хоть он и ворюга, каких свет не видывал, но кот честный. Ворует только у своих. Вернее, воровал, пока был жив…

– Пока живы, все воруют. Даже цари… А вот на небесах не украдешь. – Михаил Михайлович как бывший голубятник уводил разговор поближе к небу и подальше от грешной земли.

– Почем знать. Может, блюдечко сметаны для Иваныча и там найдется…

– Ты телевизор смотришь?

– Весь день не выключаю… До одури смотрю. Он под конец аж рябит от натуги.