Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

7

Так они поговорили с мудрым ежиком. Тот, налакавшись молока (живот у него округлился, а нос покрылся молочными брызгами), забрался обратно под террасу и затих там между сваленных досок. Может быть, даже заснул. Но этим разговором все не кончилось. Хотя заколоченные на зиму дачи вокруг пустовали, с шиферных крыш сползали подтаивающие оползни, кои некому было обломить лопатой, и даже дорожки к террасам хозяева не протоптали в снегу, у Михаила Михайловича все же нашелся еще один собеседник – отнюдь не воображаемый.

Не воображаемый, но по-своему все же колючий, даже немного задиристый.

С соседнего участка Михаила Михайловича окликнули, и к забору, разделяющему их дачи, просеменил между сугробами, выдергивая тонкие ноги из снега и удерживая равновесие, словно канатоходец, ударник Гришин, но не ударник труда, как он любил всем объяснять, считая это запатентованным образцом своего юмора, а ударник в оркестре, вседержитель (второй патент на юмор) больших и малых барабанов, колоколец и литавр.

– Ах, вы здесь, кум милый! И вам в Москве не сидится. Мы вот тоже приперлись, чтобы воздуха глотнуть, сбросить с крыши снег и отойти от этих ужасных новостей.

– Ну и как – отошли?

– Какой там!.. – отмахнулся Гришин и вдруг просиял под влиянием внезапной мысли. – Однако… однако какое счастье, что я вас застал! Вы меня спасете, а то я уж не надеялся.

– Что случилось?

– А вот что случилось, милейший. – Гришин торопился рассказать о случившемся. – Дочка привезла часы из Германии – то ли купленные, то ли кем-то подаренные, а я, дурья башка, обронил, и они теперь не ходят. У меня к вам нижайшая просьба. – У анекдотчика Гришина, впадавшего иногда в старомодную вежливость, все просьбы, даже самые пустяковые, были нижайшими. – Вы не соблаговолите посмотреть?

«Слава богу, что не керосинка», – подумал Михаил Михайлович и сказал:

– Давайте. Посмотрю.

Сосед протянул ему между кольев забора крошечные наручники, как пренебрежительно называл Михаил Михайлович наручные часы, поскольку сам их никогда не носил, а, как приверженец консервативных взглядов, предпочитал при необходимости достать серебряный хронометр, прикрепленный цепью к петельке жилета, взглянуть на циферблат и, щелкнув крышкой, спрятать обратно в жилетный карман.

– Вот спасибо, любезный. Моя вам признательность и нижайшая благодарность. А то уж я думал, что совсем потеряю дочь. Мариша мне бы никогда не простила.

– Для нее это такая ценность?

– Ах, и не говорите! Не просто ценность, а, знаете ли, символ! – Это слово Гришин произнес с ударением на втором слоге. – Аллегория! Для нее не просто встали часы, а, знаете ли, остановилось время. О-го-го! Немецкое время! Вернее, время ее пребывания в Германии.

– Не совсем понимаю…

– Да что ж тут понимать! Мариша блестяще выучила немецкий: к языкам она очень способная, в отличие от меня. Ее после всяких отборов и кастингов стали приглашать в Германию, приручать, обхаживать, воспитывать в нужном направлении. Она стала получать стипендию как иностранка – для продолжения учебы. А стипендии у них о-го-го! И я бы не отказался получать вместо нищенской зарплаты в оркестре. Дали Марише комнату в общежитии, там же общежитие – что твой особнячок с отдельным входом. Пожалуйте, все удобства современной цивилизации, комфорт, единение с природой, свой садик под окнами. А Мариша к этому склонна. Ей надоело смотреть, как мы с матерью рвем на себе жилы, бьемся из-за куска хлеба – черствого, даже без масла. И ей в Германии, конечно, понравилось. Она ждала, что и дальше так будет, раз уж у нее пошло и вырисовывались столь заманчивые перспективы. Ее обещали взять на работу, Мариша там познакомилась с молодым человеком, они собирались снимать квартиру и вместе жить. А тут, милый вы мой, двадцать четвертое февраля – удар молота по наковальне, как в симфонии Малера, и все к чертям рухнуло. Все связи сразу оборвались. Мариша в отчаянии. Ненавидит эту спецоперацию, рвется на митинги – орать, кричать, протестовать. И мы за нее боимся: эти автозаки и все прочее. Гребут всех подряд.

– А вы сами-то?.. – спросил Михаил Михайлович, озабоченно покручивая и поднося к уху часики – поднося так, словно это занимало его больше, чем заданный им вопрос. – Сами-то вы как?

– Поддерживаю ли я спецоперацию? Оркестранты все циники. Дирижер перед ними машет, а они в это время думают не о Чайковском, а о том, что у них, простите, ботинок жмет. Мне надо кругленькую сумму собрать, чтобы жене сделали спецоперацию – вырезали опухоль. А тут у оркестра отменили гастроли, а без гастролей сумму-то не соберешь. И вообще не прожить, а лишь сдохнуть.

– Значит, вы против?

– Да какой там против – поддерживаем. Поддерживаем с женой, но ведь мы – другое поколение. И все решаем не мы. Мы лишь голосуем на выборах – бюллетени в урны опускаем. Хотя лучше эти бюллетени использовать по назначению в сортирах, где вечно не бывает туалетной бумаги.

– Кто же за вас решает?

Гришин простил ему этот вопрос лишь потому, что Михаил Михайлович в это время был занят починкой часов.

– Что вы, ей-богу. Совсем меня не уважаете!

– Простите, простите…

– Наша элита все решает. Наша продажная элита с ее иждивенчеством, приспособленчеством и вхожденчеством.

– С чем-чем?

– Вхожденчеством. Ну, знаете, как куда-то входят… Так и им лишь бы окончательно влезть в западную берлогу. Слиться с Западом, чтобы от них русским и не пахло. У них уже деньги в швейцарских банках, и дети учатся в Кембридже, и особняки скупают в Лондоне.

– Все равно не сольются. Останутся для Запада быдлом, как Венедикт Ерофеев – шутом гороховым.

– Кто-кто?

– Венедикт Ерофеев. Его там охотно переводят, в театрах ставят, на спектаклях зрителей рюмками водки обносят. «Москва – Петушки» не читали?

– Оркестранты мало читают. Они считают – свои жалкие копейки и – такты, чтобы не пропустить вступление. Вот и я считаю, а Ерофеева, простите, не читал. А почему вы об этом?

– Да так… к слову.

– А нам с женой солдатиков наших жалко. Все кажется, что наш сын Алексей мог бы там воевать. Он ведь отслужил.

– И как он относится?.. – Михаил Михайлович все прислушивался к часам.

– К спецоперации? – уточнил Гришин, чтобы ответить именно на тот вопрос, который ему задали. – У нас в семье гражданская война. Дочь – за белых, а сын – за красных. Чуть ли не до драк доходит. Алексей кричит: «Не добили твою Германию – вот и на Украине теперь фашизм!» А