Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

В России, если что-нибудь поведется, то, считай, на века, как крепостное право, продержавшееся аж триста лет и отмененное лишь при Александре II, да и то со всякими сомнениями, оттяжками и проволочками. Если же брать по человеческим меркам, то сроки будут покороче, но тоже – сроки. И поведется нечто в таком случае – на десятилетия, поскольку ничто так не мило русскому человеку, как его собственные привычки, будь то привычка портянку нюхать, словно это не портянка, а благоухающий ненюфар, или самовар сапогом раздувать.

И вот что характерно и должно быть отмечено как знаменательный факт. Постепенно перевоспитывать себя, мало-помалу избавляться от привычек, изводить в себе азиатчину русский решительно не умеет и если ахнет, так сразу, как обухом по голове, чтобы кровавую юшку из носу пустить, отчего у нас так часто случаются всякие бунты, перевороты и революции.

Это не мои рассуждения. В таком роде любит рассуждать мой герой (азиатчина и портянка – на его совести). Руки (и какие руки!) у него всегда заняты, и ему необходимо чем-то занять мысли – в отличие от тех усердных молитвенников, кои, неустанно творя молитву, испытывают потребность занять себя каким-либо рукоделием. Об этом можно было бы и не упоминать, если бы монашеское рукоделие и рукоделие моего героя что-то не сближало.

Ну а рассуждения его от молитвы весьма и весьма далеки, ничего общего с ней решительно не имеют.

В них слышатся отголоски тех глубокомысленных и васильково-наивных разговоров, кои мой герой некогда вел с небезызвестным Ерофеем Венедиктовым (имя несколько изменено). Я бы даже добавил: разговоров в духе той упоительной чуши, кою несли на своих кухоньках наши завлабы и мэнээсы. Словом, тогдашняя интеллигенция. Причем мой герой с этим самым Ерофеем при этом не самовар сапогом раздували, а имели пристрастие к напиткам куда более крепким, нежели чай.

Словом, были отнюдь не монахи…

К тому же, помимо напитков, питали пристрастие к истории – по разным причинам. Ерофей Венедиктов по истории что-то писал, хотя прославила его повесть отнюдь не историческая, а, скажем так, алкоголическая, распространяемая тогдашним издательским концерном под названием Самиздат. Причем либеральные круги брежневской России поднимали этот алкоголизм (подтягивали на тросах, коими в последствии свергали с пьедестала памятник Дзержинскому) до уровня протеста против системы. Герой же мой против системы ничего не имел, хотя анекдоты про второго Ильича в компании охотно рассказывал. Но не это главное. Гораздо важнее для нас то, что он, мой герой, некоторое время под влиянием юношеских мечтаний и амбиций прочил себя в историки.

Прочил – по примеру своего почтенного прадеда, профессора Императорского московского университета, гласного Думы, основателя женских курсов Владимира Ивановича Герье, но, трезво оценив свои возможности, выбрал иное, более скромное, но тоже достойное поприще. Он стал… нет, даже не археологом, коего можно назвать историком второго разлива (слово вполне уместное при упомянутых пристрастиях двух друзей), а реставратором, посчитав, что руки у него сметливее ума.

И по-видимому, не ошибся, поскольку приведенные мною рассуждения при всей их оригинальности изобличают в нем историка дюжинного, не первого ряда, зато реставратор он первоклассный, высшей пробы, и руки у него золотые, особенно по части вещей церковного и царского обихода. Ему знакомы всякие хитрости – вроде подпускалочки (при устранении трещин), поднутрения и прочее, прочее.

Тут у него соперников нет, и в данном случае не правнук прадедом, а прадед правнуком мог бы гордиться, если бы, конечно, был жив.

(В скобках замечу, что близко знающие моего героя особы женского пола склонны считать его руки мягкими и нежными, что я не могу ни отрицать, ни подтвердить.)

Теперь становится понятным, почему так повелось, что если в Елоховский собор, храм Христа Спасителя, в запасники Кремля или Исторического музея просили кого-то прислать, то непременно Михаила, Мишу, Мишеньку Герье, как его ласково звали, не забывая при этом добавить, и не без особой многозначительности, что он из потомков того самого Герье, профессора, основателя женских курсов (а к тому же и тайного советника, несмотря на критику властей). И от мастерских Грабаря если кого посылали на разведку в Кремль или Царицыно, то всегда его же, Михаила Михайловича, Мишеньку.

Его скромность в сочетании с честностью и порядочностью, начищенными до зеркального блеска ботинками, безукоризненно завязанным галстуком и идеально отглаженными брюками не могла не подкупать хранителей (и особенно хранительниц) кремлевских запасников.

Кроме того, сама обстановка Кремля требовала учитывать одно деликатное обстоятельство. Настолько деликатное, что о нем и заговорить-то неловко и в то же время промолчать нельзя. Поэтому лучше всего понять друг друга без слов, и Мишенька Герье олицетворял собой такое бессловесное понимание.

Есть люди, чья внешность побуждает о них сказать: настоящий француз, настоящий англичанин, настоящий немец. Глядя же на Михаила Михайловича, нельзя было удержаться от восклицания: вот настоящий русский! Русак! И усы, и бородка, и спадающая на лоб вьющаяся прядь, и слеза, часто набегающая на глубокие, с затаенной синевой, и смиренные, и шальные глаза – все отвечало распространенному представлению о некоем русском типе, русском характере, о русаке. Причем Мишенька Герье нисколько не подстраивался под этот тип и даже пренебрегал сходством с ним. «Да я из немцев по прадеду, из Гамбурга», – говорил он.

По кремлевскому зеркальному паркету он мог грациозно проскользить и в дырявом свитере, каскадными складками спускающемся до колен, василькового цвета джинсах, стоптанных кроссовках с носками цвета кровяной колбасы. Фартук же его, заляпанный краской, прожженный, исколотый шилом, устрашал сторожей и смотрителей залов, не решавшихся к нему приблизиться. Поэтому в ответ на все восклицания о своей внешности Михаил Михайлович лишь посмеивался в бородку: «Не русак, а загнанный, в мыле рысак, поскольку ношусь с чемоданчиком, закусив удила, по всей Москве».

Но ему не особо верили. Все-таки чувствовалась в нем порода. В любой одежде Михаил Михайлович был красив, и дамы из запасников по нем сохли, страдали, тихо млели или устраивали сцены ревности. И даже то, что он когда-то напивался до чертиков и водил дружбу с Ерофеем Венедиктовым, не отпугивало, а, наоборот, притягивало к нему.

К тому же он был острым на язык, как и его прадед, считавший критику власти своим прямым долгом. Все знали, что Мишенька может и власти ругнуть, и над показным патриотизмом поерничать, и Россию вместо Третьего назвать двунадесятым Римом, но при этом тихой, сокровенной любовью любит все русское.

Он никогда бы не взялся реставрировать буля или гамбса, а непременно русский Жакоб или кресло Шутова (дуга, топор и рукавицы).