Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Маруся и Жаба. Забор был шаткий и валкий, как и сами работнички после того, как напьются; пили же они с двух часов дня (такой у них был строгий регламент). Но мне казалось, что здесь, в такой звонкой, благодатной, перламутровой от блеска дождевых капель глуши, забор особо и не нужен. Я ведь одним из первых получил здесь участок и чувствовал себя пионером Нового Света, а тут какие-то заборы.

Получил от театрального ведомства, как народный, лауреат Государственной и претендент на Ленинскую, орденоносец и прочее, прочее. Мне этот участок не стоил особых трудов и затрат драгоценного для нашего брата времени. Еще не хватало, чтобы я – при постоянных репетициях, когда с тебя сто потов сойдет, прежде чем найдешь якобы непроизвольный, а на самом деле тщательно выверенный жест, якобы случайную, а по сути единственную для мизансцены позу, интонацию голоса – не выше и не ниже, но точнехонько под ноту соль, поскольку это и есть соль (я иногда позволяю себе каламбурить) от сошедших с тебя потов и самая соль твоей роли…

И еще не хватало, чтобы при всех этих муках я унижался, ходил по кабинетам, просил, как бедный родственник, уламывал, намекал на ответную благодарность. Дудки! Моя слава или на худой конец репутация позволяет мне рассчитывать, что мне-то уж сами дадут, принесут на блюдечке и спросят: не угодно ли, а уж я снизойду, соизволю, благосклонно приму, и меня за это еще и благодарить станут.

Так у нас было при Союзе-то нерушимом, я же, как ни крути, его любимец, его гордость, его эмблема. Интересно все это! Интересно и отчасти даже пикульно (мой очередной камамбер – каламбур), или, иными словами, пикантно. Это, конечно, и есть идеология в ее, так сказать, размельченном виде.

Не надо думать, что идеология – это сплошная долбежка или переливание из пустого в порожнее. Нет, господа (обращаюсь к нынешним господам)! У той идеологии были свои секреты, свои тонкости и изыски. Она ведь не только запрещала, но и позволяла и за это не так уж много просила. К примеру, Ленина я при всех моих регалиях на сцене не играл (это было бы слишком). Но мой великовозрастный балагай сын при этом на своем мерседесе лихачил и нарушал все возможные правила. Он выезжал на встречку, разворачивался, аж тормоза визжали, и никто из милиции (о милиции еще будет разговор особый) его не останавливал. В участок не волокли, права не отбирали, поскольку знали, чей он сын, и соответствующее внушение – получили: эмблема есть эмблема.

Больше скажу: иная эмблема, сев за руль, человека собьет насмерть, и ему с рук сойдет, дело замнут, на тормозах спустят. И справедливость восторжествует, но только справедливость особая, негласная, не для всех, а для избранных… Сие есть тоже идеология. Такому я сам не раз был свидетель, но только не умиленный, как Ленский у Чайковского, а возмущенный до гротеска, до фистулы, до сдавленного шепота, до оперы-буфф.

2

Впрочем, что я все о себе! Надо и о дачном соседушке моем пару слов сказать. Но сначала полагается назваться, отрекомендоваться, поскольку когда-то имя мое гремело, с афиш не сходило, а сейчас меня, признаться, уж мало кто помнит. Солженицына и то забывать стали. Пардон, не Солженицына, а Смоктуновского, конечно: я их иногда путаю, тем более что оба гении и оба со своим груздем в маринаде (грузди я собираю в нашем осиннике и сам мариную) – со своей особой судьбой…

Моя же судьба – обычная сыроежка. Я ни с кем не бодался и собственного дядю, влившего яд в ухо моему отцу, сценическими аллегориями, разыгранными труппой бродячих актеров, не разоблачал. И зовут меня на редкость просто: если по ролям, то Парфен Рогожин, Алексей Александрович Каренин, Антон Горемыка, барон де Шарлю (спектакль по Прусту быстро сняли). Собственное же мое имя собрано по частям из имени и отчества прославленного отечественного певца и фамилии одного из удачливых соавторов знаменитого романа – Иван Семенович Петров.

Впрочем, таких Петровых на Руси хоть пруд пруди…

У соседушки же – не в пример мне – имя пышное, отдающее йодистым запахом водорослей и морским прибоем, поскольку принадлежало оно знаменитому мореплавателю, – Крузенштерн. Будь он, соседушка, еще при этом Иваном, и вышло бы полное совпадение. Но он не Иван, а Борис, хотя по паспорту и Крузенштерн.

Уж как ему выпало быть Крузенштерном, не ведаю. Сколько я его ни пытал:

– Боренька, скажи на милость, голубчик, откуда в твоем захудалом роду Крузенштерны? – Он загадочно отмалчивался или отцеживал сквозь зубы что-нибудь вроде:

– Все-то вам надо знать, Иван Семенович… Я же не спрашиваю, откуда у вас родинка в неприличном месте.

Тут у меня глаза на лоб.

– Какая родинка! Помилуй! – восклицал я, проклиная себя за то, что когда-то согласился попариться с ним в бане. – Я ее давно вывел.

– Вот и вы помилуйте. Пощадите мое неприличие.

– Что же неприличного в твоей фамилии? Напротив, гордись!

– А то неприличного, что я хоть и Крузенштерн, но ни орденов, ни титулов никаких не имею – в отличие от вас хотя бы, Петрова. Одно название, что Крузенштерн, а на самом деле – Борька. По фамилии меня никто и не зовет, словно она не моя, эта фамилия. Поэтому ничего я вам не скажу.

– Да уж скажи, голубчик, раскрой фамильную тайну, – упрашивал я.

Он ставил неожиданное условие:

– А заслуженного мне за это дадут?

– Ишь чего захотел. Заслуженного надо заслужить, – наставлял я, а сам при этом думал, что со своими нотациями недалеко ушел от лозунга «Экономика должна быть экономной». – Вот сыграл бы ты хотя бы Феликса Эдмундовича – ты на него немного похож, и был бы тебе заслуженный.

– Какого Феликса Эдмундовича? – рассеянно спрашивал он, не особо вслушиваясь, а думая если не об экономике, то, во всяком случае, о чем-то своем.

– Дзержинского, он у нас один.

Боренька на это, вздыхая, сетовал:

– Феликса Эдмундовича не предлагают. А если иной раз осчастливят, то лишь майором Прониным, да и то две минуты в кадре.

– А тебе сколько надо?

– Эх, Иван Семенович, хотя бы полчасика, чтобы фамилию свою оправдать.

– Так откуда она у тебя? Сознайся.

– М-м-м-м…

Уж соврал бы, отлил какую-нибудь пулю, на что он великий мастак. Но нет, только посапывает, ерошит гриву волос, взбирающихся от затылка к макушке, словно лесная поросль к вершине горы, теребит эспаньолку, круглые очки на носу поправляет и глаза под выпуклыми стеклами отводит, из чего я делаю вывод, что украл,