Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

это чистая музыка? И почему я, русский, должен это играть, зная, к примеру, что тот же Николай сделал для польского крестьянства больше, чем все воспеваемые Шопеном шляхтичи? Мне скажут, что все это уже история, а музыка живет – чистая музыка. Но не такая уж она чистая, если к ней примешивается… Впрочем, не буду ворчать. Я рад бы любить эту музыку, что бы к ней ни примешивалось, но вот не могу. Любви-то нет: исчезла, как ключ, коим надо бы открыть дверь, а в кармане-то его и нет – ключ потерян. А без ключа в дверь не войдешь – не ломать же ее, не звать медвежатника с фомкой.

Глава двенадцатая. ТТТ

Когда до миллиарда мне оставался сущий пустяк – всего лишь какая-то тысяча долларов, мне снова приснился некто, одетый, словно банковский служащий, в нарукавниках, с пришпиленной к груди карточкой-бейджем, где он был загадочно обозначен как сотрудник Седьмого круга, и задушевным голосом произнес, наклоняясь к моему уху:

– А знаешь, дружище, могу тебя поздравить. Ты, однако, победил. Уложил меня на лопатки, и я чувствую себя оплеванным и посрамленным. Но только вот какая тут заковыка… – Он пальцами одной руки (неправда, что у дьявола лапы с когтями) побарабанил по подушечкам пальцев другой. – Потерянный тобою ключ… он ведь у меня, хе-хе. Прости за идиотский смех, но такая привычка.

– Как у тебя?

– Очень просто. Ты уронил, а я подобрал. Я даже продел в него веревочку и ношу на шее вместо крестика. Крестик-то мне, сам понимаешь, не подобает носить, а твой ключ – в самый раз. Но ежели хочешь получить его обратно, твой ключик…

– Ты, конечно, не отдашь, а попридержишь…

– Когда я что-нибудь придерживал! Я не скряга. Хочешь получить – изволь, изволь. – заверил меня дьявол. – Но только одно условие. Уж ты прости, но без маленького условия у нас в аду, и особенно в Седьмом круге, никак нельзя. Даже несколько неприлично.

– Так что за условие? Душу тебе продать?

– Ах, далась же вам всем эта душа! И матушка твоя все тебя когда-то стращала: душа, душа. Да на кой она мне, жалкая твоя душонка! Был бы ты второй Люцифер или Азазель – а они господа солидные, – тогда другое дело. Ты же, прости меня, мыльный пузырь. Поэтому отдай мне твой несчастный миллиард, а то я что-то поиздержался.

– А ты вернешь мне ключ?

– Верну, верну. Не сумлевайся. – Он любил иногда поиграть в народ и подпустить словечко попроще.

– Они у меня в столе. Сейчас я встану…

– Нет, ты покумекай сначала. Все-таки столько времени копил, а тут разом отдашь. В прочитанной тобою книге, как ты помнишь, все навыворот, наоборот… сатана сам отдает свои миллиарды мошенникам.

– Подумал уже. – Я откинул атласное одеяло и уже было спустил с кровати ноги, но дьявол воспротивился:

– Не вставай. Поспи еще. Я знаю, где лежат. Сам возьму.

И, как образцовый служащий банка, стал особой лопаткой выгребать из ящиков стола деньги.

На этом сон прервался. Я вскочил с кровати в холодном поту. Выдвинул верхний ящик стола: деньги были на месте. «Это мне знак, чтобы я не держал их дома. Сегодня же отнесу в банк». Я слегка успокоился.

Жена и дочь за стенкой позванивали ложечками, размешивая чай. Жена все собиралась уехать к матери, но Габи ее удерживала, не отпускала.

Вот и сейчас они тихонько разговаривали: ехать – не ехать. Вещи уже были собраны, но их недолго и распаковать. Я слышал, как жена сказала:

– Наверное, я должна, но все-таки это странно… после стольких лет.

– Ничего ты не должна, – возразила дочь. – В конце концов, у тебя есть я и Эдвард.

– Но, может быть, ему без меня будет лучше?

– Кому? О ком ты? Об Эдварде? Или о великом инквизиторе, то бишь пианисте?

– О твоем отце, конечно.

– Как ему может быть лучше! Он самоед. Без тебя он поедом себя заест, а мною с Эдвардом закусит. Такой характер. К тому же он – толкователь Апокалипсиса, как кто-то там у Толстого или Достоевского. И никакая музыка его не спасет. Да и нет больше музыки. Вместо нее – денежный куль, мешок, ящики стола, набитые купюрами. Иными словами, пустое место.

– Замолчи. Лучше замолчи сейчас.

– Уже молчу.

Я оделся, прошел сторонкой в кабинет и сел за рояль, не желая слышать их разговор. Жена, обеспокоенная тем, что я сижу и не играю, заглянула ко мне. Заглянула для того, чтобы в очередной раз попрощаться и при этом найти предлог, который позволил бы ей снова отложить отбытие. Она знала, что я мастер по таким предлогам.

Мы помолчали, и я буркнул, как умел бурчать в самый неподходящий момент:

– Вот, ключ потерялся… Ты случайно не унесла?

– Какой ключ? От чего? – сразу озабоченно откликнулась жена. – От секретера?

– Бог его знает… Приснилось тут… чертовщина какая-то.

– Хорошо, я поищу. Как он выглядел-то, этот ключ?

– Обыкновенно, как и все ключи… – Чтобы не пугать жену, я не стал живописать приснившегося мне дьявола с ключом на шее.

Из-за спины у жены высунулась Габи, как оперная вездесущая сваха, готовая всех сводить, мирить и женить.

– Была бы любовь, а ключ найдется, – пропела она расхожую фразу, которую часто в семье – по разным поводам – повторяли.

– Вот, слушай свою дочь, – сказала жена так, будто сама она ее уже вдоволь наслушалась.

– Слушай меня, папочка. Я о ключах все знаю, – возвестила Габи, словно, кроме нее, мне никто такого не скажет, а кроме меня – не поймет.

Зов имени

1

До сих пор у нас с ним общий забор, но, похоже, что сии поры вскоре закончатся, изойдут, как утренний дым над росистым логом. И он меня одолеет, возьмет измором и возведет меж нами берлинскую стену вышиной в три метра. Возведет, чтобы мне неповадно было лицезреть, что творится на его дачном участке, как прислуга носит хрусталь в беседку, сервируя к обеду стол, гувернантка обучает детей французскому языку, а охранники с рациями тасуют колоду, сдают карты и подкидывают друг другу дурака.

Но пока забор еще стоит, изрядно покосившийся, местами трухлявый, источенный древесным червем, обложенный улитками и подгнивший понизу, как имеют обыкновение подгнивать дачные заборы, поскольку снизу больше воды (осенью от дождей, а весной от тающего снега), никнет на штакетник мокрая трава и солнце туда глаз не кажет, как старуха-ключница в забытый погреб.

Забор этот когда-то поставил я, вернее, по моему указу шабашники