Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Умение слышать паузы и выдерживать медленные темпы (хотя всегда хочется немного ускорить) называют отличительными особенностями моей пианистической манеры. И вот с недавних пор (после того как мне приснился проклятый сон) я стал замечать, что сокращаю, ужимаю паузы и избегаю медленных темпов. Мне стыдно, что публика, заплатившая деньги (и немалые) за билеты, чего-то не услышит, поэтому я стараюсь напихать в программу как можно больше музыки и ради этого ускорить темпы. Быстрей, быстрей! При этом паузы и вовсе становятся не нужны, поскольку компрометируют меня. Мне кажется, что они способны вызвать подозрение, будто я манкирую, стараюсь хоть чем-то заполнить время. Этак и весь мой концерт может превратиться в сплошную паузу. Я, как оркестранты у изобретателя Джона Кейджа в его шедевре «4,33» (они сидят и ровно четыре минуты тридцать три секунды перелистывают ноты и ничего не играют), выйду, посижу за роялем и покину сцену.

Но оказывается, не вся публика этому рада. Габи мне рассказала, что мои верные поклонники собирают пожертвования, чтобы вернуть меня к моей прежней манере – с паузами и медленными темпами. Это уж совсем смешно, хотя и трогательно, а может, и ужасно грустно.

Но они и впрямь собрали деньги и упросили Габи мне их вручить (всучить). Дочь дождалась момента, когда я был в настроении, и, протягивая мне деньги, сказала:

– Вот тебе, папочка, прибавка к твоим миллионам, дабы ты не брезгал паузами и медленными темпами.

Я заглянул в конверт.

– Деньги? От кого?

– От твоих верных поклонников. Они не могут жить без твоих пауз и медленных адажио.

– Это что – подачка? Или подначка? Впрочем, это одно и то же – ишак или осел…

– Нет, осел может быть и домашним, и диким, а ишак – только прирученным, домашним…

– На что ты намекаешь?

– Твои верные извинялись и просили, чтобы ты, ради бога, не подумал, что они ослы… Это от чистого сердца. Половина сбора от концерта.

– Верни им! Верни! Не желаю даже прикасаться. Ишь чего выдумали!

– Поздно, папочка. И виноваты во всем не они, а ты сам.

– Ну конечно, я виноват. Кто же еще!

– Но ведь ты сам отказался от своей прежней манеры, а им она дорога.

– Главное, чтобы музыка оставалась музыкой, а манеры могут быть разными. Юдину спросили, почему она играет Баха так, как раньше никогда не играла.

– И что же она ответила, твоя Юдина?

– «Потому что идет война». И была права.

– Папочка… – Дочь показывала, что она тоже умеет пользоваться внушительными и укоризненными паузами.

– Что? Что? Что? – Я оставлял за ней право на любой ответ, который все равно меня не удовлетворит.

– Ничего. Просто скоро ты скажешь, что музыку тоже не любишь.

– Что же я, по-твоему, люблю?

– Хлопать себя по карманам и искать ключи – притом что ты их держишь в руках. – Дочь, словно бы долго дожидалась походящего момента, чтобы это сказать, но дождалась только сейчас – потому и сказала.

Глава одиннадцатая. Ключ потерян

Я где-то читал о несчастном, который, приняв яд, подробно описывал все, что с ним происходит. Вот и я описываю действие принятого яда – моего намерения сравняться капиталами с сатаной. Я уже признался, что перестал любить свой рояль, отказался от медленных темпов, пауз и таким образом от неандертальца (ха-ха!) вновь вернулся к состоянию питекантропа. Иными словами, из музыканта превратился в виртуоза, а из виртуоза этак могу стать и клавишником, и тут уже не до смеха.

Теперь на очереди другое признание. Во мне возникает тихая и блаженная ненависть к музыке. Бывает ли ненависть блаженной? О да! И я тому свидетель (принявший яд продолжает свои наблюдения).

Чем больше я даю концертов в год и получаю денег, прокатывая одну программу по разным залам, тем сильнее во мне ощущение, что я долблю одно и то же. А такая долбежка и приводит к блаженству, кое я называю ненавистью.

Иной мне скажет: да хватит вам ныть! Музыка – такой же способ заработать, как прочие, и не самый худший из них. Во всяком случае, выращивать свиней или мыть машины – ничем не лучше. А вы тут сантименты разводите. Музыка вам, видите ли, не угодила. Так побейте ее камнями, как каторжники – Дон Кихота, попытавшегося их освободить от цепей.

Играйте бесплатно, и не больше двух концертов в год. Из профессионала станьте любителем. Мажьте, ошибайтесь, пропускайте ноты, словно Генрих Нейгауз, о коем его ученик Рихтер, не вытерпев, однажды сказал, что тот играл как сапожник. Нейгауза при этом не оправдывает, что он любит музыку, и вас – не оправдает. Так что выбирайте…

Что тут скажешь! Я и есть один из тех каторжников, бросавших камни в Дон Кихота. Моя каторга в конечном итоге мне дороже разбавленного сиропчика, именуемого свободой.

Чтобы уж вовсе не остервенеть от попадания пальцев в одни и те же клавиши, я примешиваю к классике джаз, играю на бис Гершвина или развлекаю публику импровизациями с лихими глиссандо из одного конца клавиатуры в другой и обратно.

Но джаз требует соответствующего поведения, некой фамильярности (пиджак висит на спинке стула) в обращении с роялем и публикой. Я иду и на это. Прочь чопорность и неприступность. Надо быть простым и веселым, как некогда говаривал, поучая меня, мой более опытный школьный приятель. Надо внушить залу, что я чертовски обаятелен, немного опасен для женщин, хотя и не намерен обольщать добродетельных миссис, хранительниц очага, посягая на устои семейного благополучия.

Поэтому меня охотно принимают в Америке. Там подобный стиль всегда в моде. Зал встречает меня восторженным воем и свистом, заглушающим аплодисменты. На сцену летят цветы. Мое изображение, выхваченное из темноты осветителями, передается на огромные экраны. Это ли не успех! Это ли не триумф!

И никто не догадывается, что причина подобного триумфа в том, что он позволяет мне отдохнуть от музыки, а это есть самый настоящий ремплиссаж (заполнения дефекта).

Я замечаю: мне не нравится что-то у Бетховена. Раньше нравилось, а теперь не нравится. К примеру, Двадцать вторая соната. Или первая часть «Патетической» с ее трескотней, от которой я в детстве был без ума. Или даже «Крейцерова» с ее галопом в третьей части. То же самое и с Шубертом, и даже с Шопеном, чей соль-минорный ноктюрн навевает на меня скуку своим католическим хоралом, фа-диез-минорный полонез живописует звуками картину, как под барабанную дробь наступают шеренги Николая I, душителя варшавского восстания, а ля-бемоль-мажорный полощет в воздухе знамя польского национализма.

И