Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Коза же и присмирела, перестала ребятишек рогами стращать.

Впрочем, на это как раз никто не обратил внимания. А возмутило всех, что монах крест козе повесил. Не то чтобы сочли это кощунством (крест святыней никто не считал), но про себя решили – вот она, паутинка. Монах-то не просто со странностями, а самый настоящий сумасшедший. Идиот!

Воз-то, нагруженный доверху, после этого и заскрипел. Но сдвигать его как-то надо – не стоять же возу на месте. Этак он и в землю врастет – на месте-то, колеса мхом зарастут.

И тайком от Василия (его снова куда-то услали) собрали по такому случаю семейный совет. Собрали, чтобы обсудить его сумасшествие и решить, что с ним делать. Лечить его дома или поместить в сумасшедший дом? Во всяком случае, он виноват перед всеми, и вина его прежде всего в том, что он скрыл свое сумасшествие.

Поэтому бабушка Мариам сказала с затаенной угрозой:

– Я не буду молча покрывать его причуды. Ославлю его на весь город. Освищу в два пальца. Пусть все знают, что он сумасшедший, а то, как выйдет со двора, вид-то смиренный, благостный, постный. Глаз не подымет. Нет, пусть все знают!

– Ах, мама, должна вам признаться, я сама… сама сумасшедшая. Что-то я за собой замечаю. Что-то не то. Я, к примеру, иногда боли совсем не чувствую. Хоть иголкой меня коли…

– Книжек много читаешь… Вот и лезет в голову.

– А я подчас завидую сумасшедшим, – мечтательно произнес сын (мой будущий отец). – Все-таки они в чем-то необыкновенные люди. Не такие, как все. Вот и Василий наш… Вспомните, как он излечит Гаянэ и Лусинэ, когда они в погреб упали. Никакой врач не смог бы, а он помолился, пошептал, пошептал…

– Старуха-знахарка – та тоже шепчет, хотя она вовсе не сумасшедшая, а просто заговоры, ворожбу всякую знает.

– То ворожба, а он именем Божиим.

– Ну ты будешь тут… именем Божиим… еще чего придумай. Не болтай глупостей.

– Я в имя Божие не верю, – стал оправдываться отец. – Я лишь завидую тем, кто верит.

XIV

И тут распахнулась дверь, ударилась о стенку и медленно поплыла назад. На пороге зловещей тенью возник обличитель – монах Василий.

– Сумасшедших ищете? Сами вы сумасшедшие. Вас надо в сумасшедший дом!

XV

Это было сказано так, что всем стало жутко. Все оторопели, замолкли, утратили дар речи (застыли с открытыми ртами, раззявились, по словам деда Мелитона), а потом долго – несколько дней – думали, почему их назвали сумасшедшими. Сами додуматься так и не смогли и стали приступать к Василию – допытываться.

Но, как ни допытывались, как ни наседали, Василий отказывался что-то сказать, отмахивался, не желал отвечать, наотрез отказывался сдаваться перед их назойливым натиском. Похоже, даже жалел, что не сдержался и им все выложил, резанул суровую правду.

– Да зачем вам знать, почему и отчего. Сумасшедшие – вот и все.

– Нет уж, ты скажи. Сделай такую любезность, а то и впрямь ославим тебя. Вовек не отмоешься, – подкрадывалась, подстраивалась к нему бабушка Мариам.

– Не скажу. Не хочу вам ничего говорить. Все равно впустую. До вас не достучаться. Лучше уйду я от вас.

– Куда ж ты пойдешь? Бродяжничать сейчас не дадут. Не то время. А как жить будешь? А твой сад и оранжерея?

– Тошно мне с вами, душевнобольными.

– Да почему мы душевнобольные? Почему сумасшедшие?

Он долго посапывал, помыкивал что-то неразборчивое, нераспознаваемое, нечленораздельное, пока его не прорвало и он не выложил нам все как есть без утайки:

– Сумасшедшие, поскольку в Бога не верите, – сказал он как отрезал – сказал так, что было бы странно, если б все после этого не провалились сквозь землю.

Тем не менее все попытались изобразить, что эти слова их нисколько не смутили. И уж тем более не испугали, не показались ужасающими, зловещими, а, напротив, по легкомыслию нашему даже рассмешили:

– Да, не верим, и что? Есть же, в конце концов, атеисты. И ничего себе – живут припеваючи. Да и власть у нас, слава богу, безбожная.

– На власть не ссылайтесь. Каждый сам для себя решает. И сам пред Богом ответит.

– Бог же не прокурор и не гардеробщик в бане, взыскивающий за каждый потерянный номерок, – сказал кто-то из моих близких, и после этих слов земля разверзлась и все – головой вниз – ухнули в бездну.

XVI

Сказанное не следует понимать буквально. И я не стану изображать все так, будто из рассевшейся земли вырвались зловещие языки пламени, стали выползать огромные змеи и жабы… Нет, но – тут уж никуда не деться – нашу семью постигло несчастье: занемог, занедужил дед Мелитон.

Словно в одночасье его скрутило…

Он наотрез отказывался лечь в больницу, как его ни уламывали дочери, сын (мой будущий отец) и Глупая Баба (умная жена). Наконец все-таки согласился и… умер в кресле цирюльника, красившего ему бороду (не хотел сдаваться врачам с некрашеной бородой).

Деда у нас в семье называли по-разному – и собственно дедом, и дядей, и папой, но он был признанным старшим в доме, приравнивая это к званию генерал-лейтенанта. После него старшинство перешло к его жене – бабушке Мариам (ее тоже называли и бабушкой, и мамой, и тетей). Но и она умерла от ушиба, неудачно поскользнувшись на апельсиновой корке и ударившись об острый угол буфета, отчего в боку образовалась опухоль.

Опухоль опустилась в самый низ живота и там расцвела метастазами, пустившими побеги по всем ее внутренностям.

Из их троих детей остался лишь мой отец. Его младшая сестра Гаянэ (армянские имена ей и Лусинэ дала, разумеется, бабушка) утонула, переходя весной – с кувшином на голове – бурный ручей. А Лусинэ случайно попала под выстрелы учебного полигона (неподалеку была воинская часть), и четыре пули прошили ее насквозь.

После этого монах Василий, помолившись усердно за усопших, нас покинул (спасти сестер он не смог), а я через год родился.

Родился, надо сказать, в четверг (угораздило же меня), а к этому дню недели у нас относились с осторожным, опасливым суеверием. Поэтому меня не стали называть Богатырем, Родившимся в Четверг (да и все-таки и не монгол), а назвали просто – Василием.

XVII

Эту историю я услышал, когда мне исполнилось четырнадцать лет. Рассказал мне ее отец, отведя в кабинет с зачехленной готической мебелью и вечно задернутыми портьерами (он унаследовал этот кабинет после смерти деда).

Он усадил меня на резной стул с высокой спинкой (чуть выше моей головы) и придвинул ко мне свое кресло.

Начал