Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– И не перечь мне тут. Речи свои крамольные оставь. Не потерплю. Ты не говорил, а я не слышал. И на этом точка.

IX

Этот разговор укрепил деда Мелитона во мнении, что монашек-то сущий дурачок, а то и вовсе дурак. Ишь вздумал лбом об пол стучать. Ну и впрямь по той самой пословице: заставь дурака… Они с женой на этот счет перемолвились, посмеялись, позлословили чуток, но без зла: работник он больно хороший, а причуды его… да пускай чудит.

На семейный совет пока выносить не стали, промеж себя все миром и решили.

Но тут другая странность за Кротиным Бесом обнаружилась. Ой, неспроста он от кровати отказался: не только из-за боязни срамных снов или еще какого мысленного блуда, а по дерзновению, как в подобных случаях говорят чернецы.

Дед Мелитон встал однажды ночью горло промочить, кваску с изюминкой хлебнуть, а в кладовке – сквозь щели-то видно – свеча мигает. Тут-то и выяснилось, что монашек ночами вообще не спит, а, сидя на полу, прижавшись спиной к стене и слегка завалившись на мешки с изюмом (все собирались вынести, да некуда было), прикорнет немного, всхрапнет, проснется и что-то шепчет, едва шевеля губами.

Что он может шептать? Ночью-то – какие молитвы? Это одно наводит на мысль, что он немного не в себе. Не зря о нем говорили умные люди из той комиссии…

– Ты бы спал по-людски, в кровати. Вон мы тебе из сарая кровать принесем, на которой еще мой дед умер.

– Не лягу я на кровать. Срамных снов боюсь.

– Чего их бояться. Ну, приснится тебе баба голая, и что плохого?

– Нам, монахам, нельзя. Грех.

– Раз вы, монахи, днем себя постами и молитвами изнуряете, то хоть ночью для вас развлечение – сны…

– От таких развлечений – прямехонько к чертям на сковородку. К тому же тот, кто срамные сны видит, может не воскреснуть при звуке ангельских труб.

– Вона – не воскреснуть. Вот как первый внук у меня родится, ты ему эти сказки будешь рассказывать.

– Первый внук у тебя… у вас, хозяин, родится в сорок девятом году, уже после большой войны.

– Какой еще войны? – насторожился дед Мелитон.

– А такой, что будет война, и сына твоего призовут, ранит его осколком фугасной бомбы, контузит, проваляется полгода в госпиталях. Изнеможет, тоской изойдет, надежду потеряет. Но в сорок девятом у него родится сын.

– Откуда тебе это известно?

– Из тетрадочки. Есть у меня одна тетрадочка. Там все написано.

– Врешь. А я-то доживу до внука?

Монах Василий пораскинул умом – для вида, хотя и так знал, что на это ответить:

– Может, и доживешь, если смилуется и простит тебя Бог. А может, и нет…

X

Тетрадка эта крепко засела в голове у деда – засела, как гвоздь, который клещами не вытащишь, только сплющишь и вгонишь еще глубже. Бабушка Мариам пыталась его урезонить:

– Ну что ты еще вздумал! Всяким басням верить…

Но дед стоял на своем:

– А я чую, что есть тетрадка. Куда-то он ее запрятал. Есть!

Очень уж хотелось ему узнать, доживет он или не доживет до рождения внука, то есть моего рождения.

И дед решил во что бы то ни стало тетрадку найти.

Найти и… выкрасть не выкрасть, но экспроприировать, как незаконно нажитую собственность. Под наспех выдуманным, нелепым предлогом монашка услали с поручением на самую глухую окраину нашего городка, чтобы он оттуда подольше не возвращался. В кладовке же его все перетряхнули, перерыли – подняли, как пласты земли поднимают вилами или глубоко всаженной лопатой.

И – никакой тетради.

Кротиный Бес часа через два вернулся. Кашлянул, нюхнул, подергал ноздрями, словно бы собираясь чихнуть от запаха скверного табака, и сразу почувствовал, что у него был обыск. В монастыре ведь тоже случалось – обыскивали, так что опыт по этой части у него имелся. Богатый опыт.

Он ничего не сказал, не упрекнул, не пытался пристыдить и усовестить, но все опустили глаза. Всем стало стыдно. Как рассказывал мне отец, свидетель этой сцены, не знали, куда деваться.

Наконец монашек посмотрел на всех с жалостью, как на несчастных, ушибленных (пыльным мешком побитых) и тихо произнес:

– Не там искали. В другом месте надо было искать.

– Где? – хором воскликнули все, надеясь, что Василий укажет им место.

– Там, где потеряли. А если не теряли, нечего и искать. За вас другие найдут.

Все тем же нестройным, разноголосым хором стали оправдываться:

– Да мы прибраться хотели… мы…

– Прибираются там, где намусорено, – сказал Василий и постучал пальцем по лбу, намекая, что весь мусор у них в головах.

XI

После этого Кротиный Бес стал по ночам молиться в погребе, чтобы никто его не слышал. Он спускался туда по приставной лесенке, закрывал за собой крышку люка, придерживая ее сначала обеими руками, а потом головой, и затихал.

Затихал, даже не зажигая свечи, но все уже знали (успели подсмотреть), что у него в банке живет особая мушка – светлячок. Кротиный Бес его подкармливает, дает ему напиться росы, а тот, наевшись и напившись, светит ему во время молитвы, как крошечный фонарик.

Чудо! И каждому хотелось на это чудо лишний раз поглазеть. Поэтому, просыпаясь ночью, все чувствовали, что их так и тянет к погребу, словно лунатиков, и не могли с собой совладать. Припадали глазом к малейшей щелке. Прислушивались, что в погребе, происходит, что Василий там шепчет, стучит ли лбом об пол, и потом докладывали бабушке или деду.

Однажды Василий задул свечу в своем погребе и, как обычно, затих. Тут-то Гаянэ и Лусинэ подкрались. Они даже слегка приподняли крышку люка, чтобы увидеть светлячка. И, поскользнувшись, провалились (сверзились) обе в погреб.

И тут второе чудо, еще более расчудесное, чем первое. Монашка там не оказалось. Может быть, он растворился в темноте, как призрак. А может, словно крот, вырыл в погребе нору, которая вела наверх и выходила из-под земли за сараем, где свалены бревна и ржавое листовое железо.

Но, так или иначе, старые девы Гаянэ и Лусинэ были наказаны за свое любопытство. Они сильно ушиблись, ободрались о торчавшие из шаткой стремянки гвозди и вывихнули себе кто руку, кто ногу – так что назад не выбраться.

От испуга они даже не решались никого позвать на помощь. Лишь дрожали, как в лихорадке, и тихонько поскуливали. А потом заснули.

Утром их бросились искать. Вытащили из погреба, полумертвых, как вытаскивают из гроба. Стали ужасаться, разглядывая синяки и царапины. Тут-то монах Василий незаметно