Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

не выполняли, четки не перебирали, по кельям не сидели, а лишь слонялись по двору, ожидая, когда их потянут на допрос. Лица у них были встревоженные, озабоченные, помраченные мыслью о том, что им ответить, когда их станут склонять к тому, чтобы они похулили Бога и восславили советскую власть.

Кто-то готов был сдаться и снять с себя крест. Кто-то явно упорствовал, но всем было тошно, муторно, не по себе. И лишь один монах – приземистый, широкоплечий, с загорелым до черноты лицом, узкими щелочками глаз – безмятежно работал в саду. Он что-то себе под нос напевал (похоже, псалмы), носил ведра с перегноем и особой рогатиной снимал с верхних веток еще не сорванные апельсины.

И все так споро, сноровисто, ловко у него выходило – загляденье. Вот дед Мелитон и подумал, а не позвать ли его к себе. Разумеется, не нанять как батрака (батраков уже разбатрачили), а приспособить как… ну, если не как домработницу, то домработника.

Приспособить, пользуясь тем, что властям все равно придется изгнанных монахов где-то устраивать, чтобы они не слонялись где попало и не мозолили глаза милиции.

В этом и заключалась просьбочка. Об этом дед Мелитон доверительно и поведал комиссии: нельзя ли, мол?… Комиссия не возражала. Смущало лишь то, что монаха не успели допросить и вытрясти из него, как он чтит Бога и не уважает власть. Или наоборот: чтит власть и не уважает Бога.

Иными словами, контра он или не контра. Это надо было установить, а уж потом решать вопрос, поставленный товарищем Красной Бородой (так меж собой прозвали они деда Мелитона).

И кто-то предложил: подключить этого усердного и старательного монаха к изъятию ценностей. Пусть снимает со стен иконы, выдирает черные доски из золоченых окладов, грузит в телеги: вот его нутро-то и выпрет наружу и станет ясно, контра он или не контра.

Велели привести монаха. Тот заботливо уложил свой инвентарь, оправился, причесался, поочередно снял с обеих ног и обтер рукавом сапоги и явился по вызову.

– Как тебя звать?

– Пурэвбаатар – Богатырь, Рожденный в Четверг.

– Ишь ты! Красиво! Ты монгол?

– В Монголии был монголом, а здесь я русский. При постриге назвали Василием. Монахи же в монастыре прозвали Кротиный Бес.

– С чего это так тебя прозвали?

– Кротов жалею. Не выкуриваю из нор. Морковкой подкармливаю. Кротиным Богом назвать было неловко, а вот Бесом – в самый раз.

– И ты не обижаешься на Беса?

– Я никогда не обижаюсь. Так меня воспитали.

– Почему в саду колупаешься, когда тут для вас, монахов, конец света настает?

– Я этот сад и учинял, я же поставлен за ним ухаживать.

– Садовник, значит. Хотел тут рай у себя создать.

– Рая на земле быть не может. Рай только на небе, да и то не для всех.

– Для кого же, к примеру?

Русский монгол Василий улыбнулся так, что щелочки глаза совсем исчезли.

– Для товарища Ленина и товарища Сталина.

Такой ответ заинтересовал, хотя и (не без того) показался сомнительным.

– Они же, по-вашему, безбожники.

– Безбожники, да Божией милостью, с Божьего соизволения. Такое тоже бывает.

Ответ был принят, хотя недоумение не рассеялось.

– Монастырские ценности изымать будешь?

– Монастырская ценность одна – усердная молитва, а без остального можно обойтись.

– Ишь ты, хитрец. Отвечай точно на заданный вопрос.

– Буду.

– Сосуды богослужебные, облачения, кресты наперстные из алтаря выносить? Иконы из окладов выламывать и топором рубить?

– Если прикажут, буду.

– А не жалко?

– Иконы – не Бог, а подобие.

– Вон ты как рассуждаешь. Тут товарищ Мелитон тобой интересуется. Пойдешь к нему?

– Прислугой?

– Домработником.

– Я и прислугой пошел бы, поскольку так оно выходит, что всю жизнь на послушании, как солдат на посту. Служу.

– Кому же ты служишь? Эксплуататорскому классу?

– Никак нет. Аз многогрешный есмь служка Серафимов.

– А это кто ж такой будет?

– Набольший начальник. Самый важный из всех.

Комиссия сочла, что монах Василий немного не в себе (помешался на своих кротах), и не стала вникать, к какому ведомству принадлежит сей важный начальник.

Василию же велела:

– Собирай вещи. Пойдешь с товарищем Мелитоном. Теперь он для тебя самый набольший из всех. Во всем его слушай.

С таким напутствием монах был отпущен и передан в распоряжение деда.

V

Семья у деда Мелитона была большая и шумная, как цыганский табор: не только близкая родня, жена, две дочери – Гаянэ и Лусинэ, диковатые, боявшиеся мужчин старые девы, сын (мой будущий отец), но и дальние родственники.

Дальних называли к тому же транзитными, поскольку они останавливались у деда проездом, с тюками и чемоданами. Некоторые из них гостили подолгу, месяцами, а то и вовсе становились приживалами: для этого особого ума не требовалось, а надо было лишь уметь – умение нехитрое – по мелочам угождать хозяевам, их восхвалять и им льстить.

Бабушка Мариам (для деда Мелитона – Маруся, хотя она и армянка) этого терпеть не могла. Она из гордости откровенно гнушалась всяческими восхвалениями: «Ну хватит, хватит. Наотрез не приемлю». И льстецы терялись в догадках, чем они не угодили. И поскольку за каждым словом им чудился намек, они в конце концов склонялись к выводу, что бабушка Мариам намекает на отрез материи для платья, который хотела бы от них получить, чтобы восхваления (перед примерочным зеркалом) стали для нее приемлемыми.

Дед Мелитон, напротив, обожал лесть и нуждался в ней постоянно, как в арабском кальяне, который курил у себя в кабинете.

Курил тайком, запирая дверь и не позволяя дыму проникнуть сквозь щели, чтобы его не унюхала бабушка, противница вредоносного курева, а заодно и алкоголя – горилки и водки, хотя против вина она ничего не имела, поскольку алкоголем его не считала.

И тот, кто помогал деду раскуривать кальян – суетился, прислуживал, забивал табак в чашу, наливал воду в колбу, ворошил угли, – тот, помимо благосклонности деда, приобретал статус нахлебника и приживала – того, кто приживался или прижимался к нему, ища защиты, снисхождения и всяческих поблажек.

Ему разрешалось сорить и мусорить по всему дому, утаивать сдачу за покупки, доставать из ножен кинжалы, висевшие на стенах, и нацеживать отборного вина из любимого бурдюка хозяина.

Более того, как знак особой милости ему позволялось примеривать черкеску деда с газырями на груди и, затягиваясь узким ремешком, красоваться в ней перед зеркалом (не одной же бабушке такая честь).

Охмелев от вина, от дыма кальяна и собственного отражения в зеркале, приживалы слонялись взад и вперед по дому, скрипя половицами и шаркая тапками без задников. Они гугукали, ворковали, как голуби,