Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

I

О грузинских винах, горилке и водке я упомянул не случайно. В наш городок подчас хлеба не завезут, а перечисленные напитки имеются там всегда, так сказать, во всем своем многообразии. На то есть своя причина.

Городок наш местоположением своим вывернут так, что к нему не подступиться: на отшибе, в стороне от железки. Да и обычные дороги по мере приближения к городку теряют все признаки асфальтового покрытия, заменяя наш отечественный, сызранский асфальт на редкие булыжники, белый речной голыш, ямы и ухабы.

А там вообще пересаживайся на ослика, который, дробно стуча копытами, довезет тебя узкими тропами хоть до самого лилового подножия Кавказского хребта.

Кавказ мною тоже упомянут не случайно. Город наш хоть и русский, но населен к тому же армянами, грузинами, хохлами, евреями, греками, и есть даже один монгол, занесенный сюда шальным ветром (о нем-то, собственно, и весь сказ). Так что на рынках слышна разноязыкая речь, и в метриках, выданных умиленно-счастливым родителям по случаю рождения их дитятей, пестрят разные, порою самые фантастические имена.

Кстати, известный всем благодаря писаниям Николая Васильевича Гоголя Акакий Акакиевич родом из нашего городка. А моего деда, к примеру, звали Мелитон, хотя характер у него был отнюдь не медовый. И, несмотря на грузинские усы и бороду, выкрашенные красным (кавказские брадобреи из особого фасона всегда красили), дед всю жизнь считал себя русским.

Украшение нашего славного городка – гимназия, здание банка, построенное в английском колониальном стиле, и монастырь Святого Луки. Монастырь этот возведен во времена Ивана Грозного не только ради молитвенных, но и воинских подвигов – как крепость для охраны южных пограничных рубежей нашей державы. Граница же затем отодвинулась, да и стало ясно, что никакой враг не полезет в такую глушь, чтобы на него со стен монастыря осажденные бросали камни, горшки с порохом и лили кипящую смолу.

И монастырь стал просто монастырем, с замшелыми валунами в основании стен, узкими оконцами келий, пятиглавым собором и колокольней, высокой, пятия-русной – все вокруг обозревается, как с чертова колеса, и при особой надобности простреливается, стоит лишь на пятом ярусе установить пулемет и подтащить ящики с патронами.

О пулемете я неспроста упомянул: это, считай, мой первый стук в дверь как рассказчика сей поучительной истории. Стук, предвещающий события грозные, во многом напоминающие эру царя Ивана, хотя тот (в отличие, скажем, от Генриха VIII) не закрывал и не грабил монастыри, а вот его наследники большевики отличились по этой части…

Но об этом сказ впереди.

А пока для полноты картины упомянем о хозяйственных службах монастыря – рухлядной, портомойне, трапезной, дровяном сарае, бумажных мешках с углем и складе всякой подсобной утвари. И конечно же, не обойдем вниманием такую диковинку, как оранжерея и зимний сад, учиненные кропотливым усердием одного из монахов, в прошлом садовника и отчаянного экспериментатора по выращиванию всяких редкостных для нашего климата «плодов земных», знатока и умельца по части «благорастворения воздухов».

Впрочем, вернее будет назвать их оранжерейкой и садиком, поскольку оные невелики по размерам и упрятаны в самый дальний угол монастырского двора, дабы не отвлекать братию от молитвы, не создавать для монахов соблазн гортанобесия и не способствовать желанию вкусить банан или ананас (а такие овощи, случалось, тоже произрастали).

Однако продолжу описывать красоты монастыря. Если городок наш запал в низинку с камышовым болотцем, чахлыми, приземистыми березками и солончаковыми наростами на почве, вызванными близким залеганием грунтовых вод, то монастырь красуется на горке. Он таит прохладу в изумрудной тени замшелых стен, дышит смрадным благоуханием вековой сырости из зарешеченных подвальных окон, доносит терпкий запах кипариса с кладбища, играет под солнцем золочеными куполами, сияет, блещет – залюбуешься.

И хотя мы не столь усердные прихожане пятиглавого храма, но монастырю дивимся как чуду. На колокольный звон крестного хода, сняв шапки, тайком крестимся и кладем поклоны, стараясь не быть соблазном для властей и всяких там пионеров, поучающих уму-разуму наших стариков и внушающих им, что Бога нет.

– А что же есть, милок? – спросит иной старик, замшелый, как валун, – спросит, прикладывая к уху негнущуюся ладонь. – Что вместо Бога-то? Шиш? Солончаковый нарост?

– Вместо Бога, дедушка, наука, – бойко ответит пионер и покрутит пальцем у виска, вразумляя этим жестом несмышленого деда, у которого явно не все дома (к вопросу о сумасшествии). – Наука солончаки растворит и землю обратит в цветущий сад.

– Ну-ну, обращай, милок. А мы подождем, торопиться некуда. Нам пока хватит и садика, что цветет и плодоносит в углу монастырского двора. Уж больно хорош садик, – скажет старик и проводит убегающего, сверкающего босыми пятками пионера (обувь и пионерам приходилось беречь) долгим взглядом бирюзовых, слезящихся глаз.

II

Так наш захолустный монастырь продержался до конца тридцатых годов.

Власть в городке давно сменилась, губернаторов, квартальных и городовых, губернских предводителей и земских попечителей не стало. Из купцов, промышленников, богатых виноделов иным посчастливилось сбежать за границу: вовремя спохватились, дома, виноградные плантации и давильни продали, а деньги перевели в швейцарские банки. Иные же замешкались, и их, несчастных, выволокли за бороды из домов и, особо с ними не нянькаясь, расстреляли на заднем дворе Губчека.

В городе половину церквей, мечеть и синагогу закрыли и опечатали – заколотили досками. А перед этим все ценности – облачения священников, сосуды, оклады икон – вывезли и под предлогом борьбы с голодом продали за границу.

Но монастырь наш все не трогали, потому что забыли о нем. К тому же поговаривали, что кое-кто из местного начальства имел к нему слабину: жалел оранжерейку и садик, тем более что монахи первые из плодов земных – бананы и ананасы – сваливали начальству на стол.

Из центра об этом прослышали и лавочку решили прикрыть. Пылающей, златотканой, парчовой, царственной осенью, какая бывает только на подступах к Кавказу (да и то при особой сухой и солнечной – звонкой – погоде), к нам отрядили комиссию. Выписали ей для порядка мандат, шлепнули печать и приставили для охраны вооруженный отряд.

Вот когда понадобился бы пулемет на колокольне, но где его взять? На рынке из-под полы не купишь. Да и монахи умели строчить лишь на швейной машинке «Зингер», подаренной монастырю одним из купцов, – строчить, зашивая прорехи своих истлевших подрясников.

Поэтому комиссию с охраной беспрепятственно впустили в ворота монастыря, и те принялись за свою работу.

Старух-поломоек сразу же отпустили – турнули пинком