Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– Мальчики, немедленно вернитесь.

– Вы не доели пирожные, а есть еще торт, – сверху же вторила дочери Глафира Модестовна.

Но мы неслись как угорелые, и уже ничто не могло нас вернуть. Мы слышали только свои бухающие по ступеням шаги, а голоса Гали и ее матери отдалялись от нас и вскоре стали едва слышными, словно доносились из могилы.

Внизу же, где за столиком, под черной тарелкой радио сидела вахтерша в гимнастерке, перед нами, словно соткавшись из воздуха, возник… Тимур. Он молча и укоризненно смотрел на нас. Затем сказал, доставая из ножен турецкую саблю и разглядывая стальной клинок:

– Мальчики, скоро война. Только нападем не мы, а на нас нападут. Готовьтесь.

Того семиклассника, поклонника Гали, призвали в конце войны. Его убило в самом Берлине, на окраине: из подвала разрушенной кирхи выстрелил автоматчик – четыре пули в живот. Галю и ее мать разорвало бомбой у них в квартире. Они не успели добежать до бомбоубежища.

Меня призвать не успели, но я сам пытался сбежать на фронт. Мне казалось (чудилось), что Галя меня провожала. Я держал в руке ее руку, а она строго на меня смотрела, и рука у нее была холодная как ледышка.

– Снова от меня сбегаешь. Сбегаешь, как тогда. – сказала она, как говорят собеседнику о чем-то своем, ему не совсем понятном.

И лишь позднее, через много лет, я понял, что именно война стала для нас незаданным уроком и отняла у меня тот – несбывшийся – поцелуй с Галей.

15 ноября 2022 года

Дед Мелитон и Кротиный Бес

Меня как рассказчика этой удивительной истории занимает вопрос – отнюдь не праздного свойства, а, как говорится, животрепещущий. Так трепещет на крючке, извиваясь, хватая ртом воздух, блестя мокрой чешуей и перламутровым глазом, пойманная рыба. Впрочем, тут сначала надо объясниться…

Про один рассказ Чехова было сказано, что автор в нем входит без стука. Иными словами, его не видно и не слышно, автора-то; автора как будто и нет, а все происходит само собой: в Ялте, на набережной… ну и так далее. Сюжет покатился, словно бочонок с гавайским ромом по прогибающемуся настилу при разгрузке корабля.

Я же, признаться, так решительно не могу. Я как автор вламываюсь в дверь, стучу и громыхаю: мало мне одного сюжета, подавай мне в придачу вопрос! Русская проза (а Чехов в этом смысле не совсем русский) – сплошные вопросы, кои никогда не станет задавать, скажем, англичанин. Англичанину читатели не простят, если он будет отвлекаться на какие-то там вопросы, поскольку любой его соотечественник сам мастак их решать – в суде, в парламенте, даже в кровати с женой, советуясь, сколько купить бочек гавайского рома, сколько яблочного сидра и сколько русской водки для их придорожного трактира.

Этот трактир они много лет содержат и нажились на нем так, что возвели несколько каменных домов, отправили сыновей учиться в Оксфорд и выдали дочек замуж за нотариуса и местного судью.

Русский решать вопросы не мастак – так же как возводить дома и выдавать дочек замуж, но книг без вопросов ему не осилить. Он, может быть, и начнет читать, но быстро заскучает и раззевается так, что аж челюсти захрустят и слезы на глазах выступят.

Поэтому и я как рассказчик истории сразу берусь за решение вопроса. При этом я сознаю, что попытка моя рискованная, поскольку, во-первых, вопрос не так прост, как кажется, а во-вторых, он настолько связан с другими родственными вопросами, что их разграничить очень трудно. Тут все вперемешку – зыбкая грань меж ними, едва обозначившись, тотчас ускользает.

Скажем, кого-то в России объявили (ославили) сумасшедшим. Ну ежели только объявили, то из этого вовсе не следует, что этот объявленный и впрямь сумасшедший. В этом еще надо разобраться, а не решать с кондачка, как нам иногда бывает свойственно.

И вполне возможно, что по ходу этого беспристрастного разбирательства окажется: нет, объявленный сумасшедшим вовсе не сумасшедший, а один из умнейших людей России, написавший к тому же философические письма, кои могут грешить чем угодно, но только не умственным расстройством и склонностью к душевной болезни.

А вот и другой пример, не менее показательный. Кто-то сам разыгрывает из себя сумасшедшего, как некий революционер, вознамерившийся обмануть царскую охранку. Охранка-то его выследила и сцапала, он же ее морочит и водит за нос. Его подвергают жесточайшим испытаниям – можно сказать, пыткам. Он якобы совершенно не чувствует боли, но его выдают зрачки, расширяющиеся, когда в него втыкают иголку.

Мальчишкой я, раб маленького телевизора КВН с линзой, прикованный к нему цепями, как к галере (двор и телевизор – два моих развлечения), раз десять смотрел об этом революционере фильм. И сцена с иголкой меня, как все дети, боявшегося уколов, совершенно потрясла. Крупным планом было показано, как жуткая иголка погружается в оголенное плечо, а революционер, лично известный Ленину, при этом отрешенно улыбается.

Вот они герои, достойные Гомера! Вот она, романтика революционной борьбы! Сейчас ни один Михалков такой фильм уже не снимет…

И еще один случай необходимо упомянуть – из числа родственных уже названным.

Кто-то завидует сумасшествию, что может показаться абсурдом, нелепостью или некоей экстравагантной вычурой, но – поди ж ты – завидует и все тут.

Завидует как знаку гениальности и приобщенности к богеме. Богема же у нас хоть куда – разборчивая и капризная: отнюдь не каждого к себе приобщит. Своих избранников она определяет по двум признакам: эксцентричный чудак или – еще лучше – сумасшедший. Отсюда и зависть.

Один из признанных, увенчанных лаврами маэстро, которому, казалось бы, нечему завидовать, поскольку у него все есть – и дача в Тарусе, и квартира на Малой Бронной, и гастроли по всему свету, сам признается, что завидовал… сумасшествию Шостаковича. Его безумный взгляд он однажды на себе поймал и был поражен тем, что у него невидящие – белые – глаза. Самому же маэстро быть сумасшедшим никак не светит: натура не та, слишком трезвая и рассудительная, о чем он и скорбит.

Вот вам и Таруса! Вот вам и Малая Бронная!

Все эти примеры и вынуждают меня решить животрепещущий вопрос: а кто же у нас сумасшедший и каковы признаки истинного сумасшествия? Кто? Автор философических писем? Революционер, лично известный Ленину? Шостакович, в конце концов, с его белым, невидящим взором?

Или истинные сумасшедшие все мы, трезвые, рассудительные, решающие в постели с женой, сколько купить грузинского вина, сколько украинской