Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

тот случай, если я позорно провалюсь – так сказать, вляпаюсь ногой в коровью лепешку. – Что ж, проходите. – Она вздохнула из-за того, что ее вынудили на эту уступку. – Мама, мальчики принесли мне уроки, – успокоила она мать, с удивлением наблюдавшую за двумя оболтусами, которых дочь зачем-то впустила в дверь. – Между прочим, Феликс уже прочитал «Тимура». Похвали его.

Это сообщение дочери внушало надежду, что мы не такие уж отпетые оболтусы.

– Хвалю, хвалю. А знаете что? Я попрошу у Николая Васантовича разрешения, чтобы вы как представители читательской аудитории посидели в уголке и послушали, как проходит обсуждение повести. Я думаю, что вы не помешаете нашим гостям и им даже будет интересно. Хотите?

– Хотим! – восторженно взревели мы с Вовкой.

V

Мать Гали Кондратьевой с наигранным заговорщицким видом приложила палец к губам, тем самым призывая нас так не орать, набраться терпения и немного подождать, пока она, удалившись на минутку, замолвит за нас словечко.

Она постучала в дверь кабинета, откуда доносились голоса, и опасливо (опасливость была знаком особого уважения, почитания и даже преклонения) приоткрыла ее. О чем-то переговорив с собравшимися, она снова прикрыла дверь, прислонилась к ней спиной (это был жест сладостного изнеможения из-за потраченных душевных сил) и попробовала голос, кашлянув и тронув пальчиком горло.

Голос поддался – прорезался и обозначился – лишь с третьей попытки:

– Можно. Разрешили.

После этого она гуськом завела нас троих в кабинет и усадила на массивные лаковые стулья с войлочными набойками на ножках – дабы не царапать начищенный, вишневого цвета паркет – и зачехленными спинками (именно такие стулья должны быть в кабинете настоящего критика).

Усадила, стараясь, чтобы ни один из них не скрипнул. Затем спросила, заметив, что стаканы в руках у гостей наполовину пусты:

– Может быть, еще чаю?

Ответом послужили удивленно-вопросительные взгляды тех, кто, будучи занятыми беседой, не совсем понимал, о чем их спрашивают (досаждают праздными вопросами). После этого мать Гали неслышно удалилась, немного разочарованная тем, что гости отказались от чая и не похвалили ее бордовое платье с вышивкой по подолу и ниткой жемчуга на груди.

Напоследок она издали (уже из-за двери) ободряюще нам кивнула. Но мне и Вовке – какая там бодрость! – все равно было жутко. Мы замерли и застыли как истуканы, даже не решаясь осмотреться по сторонам. Да что там осмотреться – не решались просто поднять глаза, как в театре, если бы нас усадили в самый первый ряд и нам казалось, что не мы смотрим на сцену, а все актеры со сцены смотрят на нас.

К счастью в кабинете царил окутывающий всех полумрак – из-за тяжелых бархатных портьер с висящим шнуром и кистями, задернутых так, что между половинками оставалась лишь узкая щелочка для света. Поэтому профили гостей прорисовывались в темноте не столь отчетливо, дымчато и размыто, и было не разобрать, где тут автор «Золотого ключика», а где – создатель «Тимура».

В кресле прямо напротив нас, шикарно забросив ногу на ногу, восседал (бугрился) некто в круглых очках, с овальными, женственными плечами, со скобкой волос, наполовину закрывающих большие уши, чем-то похожий на нашего школьного учителя пения. Но я совершил бы ужасную ошибку, если бы шепнул об этом Гале, поскольку она, опережая меня, сама мне шепнула:

– Толстой… второй по счету.

Кто первый Толстой, я, конечно, хорошо знал, но вот со вторым у меня были вечные недоразумения: я постоянно путался с его отчеством. Причиной было то, что, во-первых, за вторым шел еще третий Толстой, тоже Алексей, но со своим замысловатым отчеством, а во-вторых, нашего учителя пения как нарочно звали Алексей Николаевич.

И, вспоминая имя второго Толстого, я всегда думал: ну не может быть так, чтобы его звали как нашего учителя! И подыскивал ему другие, более приличные отчества – Петрович, Васильевич, и особенно мне нравилось Всеволодович.

Поэтому я таким же шепотом спросил у Гали:

– Алексей Всеволодович?

– Дурила. Николаевич, – огрызнулась она, явно жалея о том, что нас сюда привели – привели на ее позор и посрамление. – Если не знаешь, то хоть молчи. За умного сойдешь. А если не поумнеешь, я тебя возьму в пажи – на большее не надейся.

– Я поумнею.

– Клянешься? То-то же…

Рядом с Алексеем Толстым сидел второй гость, улыбчивый, добрый, с трубкой в зубах. Он был в застегнутой под самым горлом, стянутой солдатским ремнем гимнастерке и почему-то в папахе, которую он то снимал, то снова надевал на гладко причесанную, с прямым пробором светлых волос голову.

Надевал так, словно ее ношение было его давней привычкой, а без этой папахи – с непокрытой головой – он даже в помещении испытывал некую неловкость и неудобство.

Испытывал – тем более в гостях у собратьев по цеху.

Этот уж точно был Гайдар, но с его отчеством я не то чтобы путался, а попросту его не знал. Поэтому я спросил у Гали, стараясь снова не заработать от нее дурака и не попасть в пажи:

– А это Аркадий Гайдар?

– Для кого-то, может быть, и Аркадий, а для тебя – Аркадий Петрович. Смотри не перепутай, если спросят, и не ляпни сдуру чего-нибудь…

Началась церемония знакомства, не менее торжественная, чем вручение верительных грамот.

– Как вас звать-величать, юные любители книги, представители читающей аудитории? – спросил Николай Васантович, с мелким барашком волос, белокурый, круглолицый, слишком маленький ростом для такого большого стола (стол у него был словно аэродром).

Мы с Вовкой пристыженно назвали свои имена: как-то не верилось, что мы и впрямь тянем на представителей.

– Где учитесь?

– В девяносто третьей школе.

– Ах, в девяносто третьей! – сказал он так, словно одного номера этой школы было достаточно, чтобы охарактеризовать нас с самой лучшей стороны – как отличников учебы и поведения самых выдающихся дарований, какие только встречаются в таком возрасте. – Ну, кто из вас читал?..

Этот вопрос явно не требовал уточнений, что именно мы должны были прочитать.

– Все читали, – ответила за нас Галя, и я со страхом подумал, как бы Вовка не напортачил и не сознался, что он один не читал.

На всякий случай я толкнул его в бок, чтобы он не сказал лишнего. Вовка натужно промолчал.

– Что ж, посидите, послушайте. – Хозяину кабинета уделенное нам внимание показалось достаточным, а может быть, и чрезмерным. – Ну а мы тут хоть и писатели, но тоже люди военные, во всяком случае, при воинских званиях. Ну-с, продолжим… Наш всеми почитаемый Аркадий Петрович написал «Тимура и его команду» для детей, но я утверждаю, что повесть весьма интересна