Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

И вот мы с Вовкой опрометью бросились вниз, чтобы установить: висит или не висит Галино вишнево-красное пальто на своем крючке. Если висит, то, значит, Галя, скорее всего, назначена дежурной по классу и вышла, чтобы намочить тряпку, которой стирают с доски, принести кусочек мела, и скоро вернется.

Ну а если не висит, то лучше всего нам самим повеситься на наших школьных ремнях или прыгнуть головой вниз с четвертого этажа, поскольку решительно неизвестно, как нам иначе прожить этот день.

Пальто не было. Пальто не висело.

Мы с Вовкой стали подниматься по лестнице, как всходят по ступеням эшафота. И тут меня осенило.

– Вовка, мы увидим сегодня Галю!

– Как мы ее можем увидеть?

– Я тебе клянусь: увидим заподлицо. – Я слышал от школьного столяра Михеича это слово и был уверен, что оно выражает нечто вроде «быть тому подлецом, кто мне не поверит».

– В окно? – вяло спросил Вовка, слегка обидевшись на то, что его, похоже, прочат в подлецы. – Она живет на седьмом этаже. Если только забраться по пожарной лестнице или водосточной трубе… но я не сумею. Если честно, я боюсь. К тому же на окнах у них занавески.

– Если мы полезем по трубе, нам самим будет труба. Поэтому не надо никакой трубы. Мы узнаем у девочек ее адрес и заявимся прямо к ней домой!

Вовка, казалось, был достаточно искушен в подобных авантюрах, чтобы со знанием дела спросить:

– А предлог?

– В том-то и дело, что предлог есть, – восторжествовал я. – Скорее всего, Галя простудилась, ей вызвали врача и все такое. Улавливаешь?

– Не улавливаю, – честно признался Вовка.

– Какой же ты Ухогорлоносов! Галя простудилась, – повторил я с большей внушительностью и на всякий случай произнес еще и еще раз, постучав пальцем себе по лбу в знак непонятливости Вовки: – Простудилась… простудилась… а мы придем, чтобы…

– Ее вылечить?

– Дурак, – не вытерпел я. – Придем сказать ей, что нам задано на дом. Выучить наизусть стихотворение, решить задачку и все такое.

– Зачем?

– Затем, чтобы она дома готовила уроки и за время своей простуды не отстала, не скатилась в двоечницы. Теперь понял? Дошло?

– Понял, – завороженно протянул Вовка, пораженный моей изобретательностью.

IV

Мы позвонили в дверь, обитую желтой кожей, – кожей, стянутой ромбиками посредством шнура и гвоздиков с узорными шляпками. Наш школьный столяр Михеич, сам не раз обивавший подобные двери в кабинетах директоров и завучей, называл такую стяжку каретной, словно она применялась для обивки дверец кареты.

Впрочем, в Версаль Михеича приглашали не так уж часто, чтобы он досконально изучил, чем там обивают дверцы. Поэтому в своих суждениях он больше полагался на собственную фантазию, воспарявшую под воздействием мерзавчиков, четвертинок или токсичных паров столярного клея.

У этой двери было свое выражение. Почему-то нам казалось, что именно такие двери положено иметь литературным критикам, а ведь отец у Гали именно критик по фамилии Кондратьев и по имени Николай Васантович, позволяющем ему в случае необходимости сойти за Гоголя. Сама Галя не раз говорила: «Мой папа в критике – настоящий Гоголь, недаром его зовут Николай Васантович, а это почти то же самое, что Николай Васильевич».

Итак, сначала дважды позвонил я, а затем Вовка, во всем мне подражавший, тоже позвонил два раза. Я же – чтобы чем-то от него отличаться – добавил еще один звонок. Чей-то голос за дверью произнес: «Я открою», а затем послышался певучий голосок Гали:

– Мама, это, наверное, ко мне!

– О господи! Кто?

– Девочки.

– Как это не вовремя! – Мама была явно недовольна, а мы, пристыженные ее замечанием, почувствовали себя лгунами и преступниками, поскольку, во-первых, были не девочками, а мальчиками, во-вторых же, приперлись с уроками, хотя никто нас об этом не просил.

Мы хотели уже сбежать – кубарем скатиться вниз по лестнице, но было поздно. Желтая дверь открылась, и в нее просунулась голова Гали.

Первое, что она сказала, увидев нас, было:

– Фи!

Нам на это нечего было ответить – только улыбнуться пошире и поглупее, словно мы несказанно рады этому фи.

– Вы что – дураки? Зачем пожаловали?

– Но ты же сегодня не пришла!..

– Ну и что?

– Нас послали сказать тебе, что задано.

Что-то показалось Гале сомнительным в этом утверждении.

– Кто послал?

– Нинель Антоновна. – Я решил ломиться напропалую и назвал имя классного руководителя.

– А не врете? Учтите, это легко проверить.

– Честное пионерское, – побожился я (напропалую так напропалую), и на этом Галя нас ловко подловила:

– Вы еще не пионеры. Значит, врете. Кто может соврать, что он пионер, в чем угодно соврет и недорого возьмет.

Мы решили взять подороже.

– Мы думали, что ты заболела, и нам стало тебя жалко, как ты тут лежишь одна, с градусником под мышкой…

– Почему одна? У меня есть мама, есть папа. К тому же не надо думать. Есть телефон – можно позвонить и спросить.

– Мы не знали твоего номера.

Галя разом подвела черту под этими бесплодными пререканиями:

– Ну так вот, мальчики. Мне разрешили сегодня пропустить, потому что у нас в гостях… – Галя сочла слишком расточительным сразу выкладывать все козыри и решила нас помучить: – Кто?.. Кто?.. Отгадайте! Никогда не отгадаете! У папы в гостях – сам Аркадий Гайдар. И еще Алексей Толстой, написавший «Буратино». Они вместе с моим папой обсуждают повесть «Тимур и его команда». Вы ее читали?

Галя, конечно же, не могла допустить, чтобы кто-нибудь прочел, кроме нее самой, и тут я ее срезал:

– Я читал.

Я толкнул в бок Вовку, чтобы он не вздумал, подражая мне, сказать, что он тоже читал, иначе Галя бы его легко разоблачила и вся наша разведгруппа, проникшая к ней, сразу бы посыпалась.

– Ну и кто там главный герой? – Галя усмехнулась: она была уверена, что я ошибусь, совершенно забыв о том, что сама же подсказала мне имя.

Но и без этой подсказки мне не составило бы труда ответить:

– Тимур, конечно же! Не Мишка же Квакин.

– А героиня? – Галя надеялась, что хотя бы на героине я споткнусь.

И я действительно чуть не споткнулся, поскольку плохо запоминал женские имена. Да и вообще читал не для того, чтобы запоминать.

– Ну, эта… как ее… – И тут я вспомнил, что героиню зовут так же, как моего двоюродного брата, живущего на Масловке, но только для него это имя мужское, хотя оно может быть и женским: – Женя!

– Молодец, – похвалила меня Галя кисло, с высокомерным презрением и уж, конечно же, без всякого энтузиазма, приберегаемого на