Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

и монахиня словно очнулись, неспешно встали на ноги, отряхнули колени от муравьев и мелких мошек и спокойно удалились – поднялись еще выше в горы, а солдаты и их командир как онемевшие и зачарованные смотрели им вслед.

При этом нависавшая над солдатами каменная глыба угрожающе содрогалась и покачивалась, словно при землетрясении, обещая сорваться им на головы, если они шевельнутся и неосторожно двинутся с места.

Эпилог

Обманчивая услада

Жанна Игоревна умерла в Париже от насморка. Этот насморк она привезла с собой как свидетельство вздорных капризов затяжной простуды: вот заложило половину носа и два месяца не проходит. У нее уже был диагноз, поставленный в Москве знакомым профессором кислых щей. Но пусть даже без кислых щей – просто профессором Забавиным (еще ему подошла бы фамилия Шутников), она отказывалась в него верить.

Наотрез отказывалась, поскольку приучила себя верить во все хорошее и не верить ничему плохому, тем более связанному с собственным драгоценным здоровьем (впрочем, цена этой драгоценности – копейка в базарный день, поскольку после ухода из дома Насти для нее решительно все потеряло цену).

Жанна Игоревна и в Париж-то ринулась лишь ради обманчивой услады – посрамить профессора и, вспомнив свое картежное прошлое, вернуть ему неблагополучный диагноз, словно битую карту.

Но парижский светило взял эту карту вместе с прикупом и диагноз подтвердил, сложив ладони лодочкой и понуро спрятав в них собственный армянский, баклажанной синевы нос. «У вас, голубушка, дело дрянь», – сказал на своем французском (армянский, наверное, давно забыл) языке, разумеется, без всяких голубушек, а обращаясь к ней как к мадам и не позволяя себе опуститься до дряни (это было бы слишком по-русски).

У Жанны Игоревны перед глазами все поплыло, и пол под нею закачался. Закачался так же, как тогда, когда впервые заглянула в опустевшую комнату Насти.

– Ну а лечение какое-то возможно? – спросила она без голоса, одним шевелением губ.

– Какое уж там лечение. Поздно. Запустили. – Он этого не сказал, разумеется, а просто посмотрел на нее, но значение этого взгляда можно было истолковать именно так. Произнес же он то, к чему обязывали врачебный долг, совесть и прочие химеры (общие соображения вроде человеколюбия): – Будем лечить. Сделаем все возможное и невозможное.

Под невозможным, естественно, подразумевались деньги. А их-то у Морошкиных как раз и не было, но она бы постаралась достать, достала бы, что-нибудь продала, заняла, в конце концов, если бы… Если бы через неделю не обнаружилось, что у нее заложена вторая половина. Не носа, разумеется. Вернее, носа, но только не у нее, а у мужа.

Иными словами, та же болезнь всплыла у Германа Прохоровича, и он доблестно прошел назначенный ей путь: те же клиники, те же врачи, те же анализы, те же надежды и в итоге – та же безнадежность.

Только в Париж он не полетел: уж очень не любил самолеты. В детстве обожал самокаты (на подшипниках), самострелы, самопалы, само… само… но вот самолеты не полюбил. При виде багажной тележки на аэровокзале его мутило и к горлу подступала (подкатывала) тошнота. Приходилось держать во внутреннем кармане коньяк. И через искусно замаскированную трубочку, продетую сквозь петельку пиджака и спрятанную под галстуком, незаметно посасывать, сдавая багаж и поднимаясь по трапу.

А там оставалось лишь рухнуть в кресло и тотчас заснуть, чтобы очнуться уже при посадке.

Поэтому какой там Париж!.. Плюнуть на него и забыть! Париж не для него и вообще не для вырождающихся французов, помешанных на однополых браках, а для арабов и негров, молодых штурманов будущей бури (если воспользоваться известным выражением), у коих носы не заложены, а они сами кого хочешь возьмут в заложники (дурные каламбуры Герман Прохорович позволял себе только от нервозности).

Предсмертный каприз

Так и вышло, что Герман Прохорович и его жена умерли… нет, не в один день: это было бы слишком. Если же быть предельно точным, они умерли с разницей в два дня. Причем он – в Боткинской больнице, а она дома – за ширмой, украшенной ирисами и хризантемами, но местами продранной, поскольку она долгое время хранилась на антресолях.

Ширму эту поставили возле кровати, чтобы никто не видел, как она страдает, хотя сама Жанна Игоревна, лежа на высоких подушках, не уставала твердить с умиротворенной улыбкой, что от страданий можно избавиться (Третья благородная истина).

Оба завещали их по-буддийски кремировать, а прах развеять над… Финским заливом (каким же еще: все прочие заливы по известной причине не годятся). Этот Финский залив, таким образом, стал чем-то вроде фамильной усыпальницы Морошкиных. Над ним, может быть, до сих пор еще носит ветром мельчайшие частицы их праха.

Выполнить их последнюю волю, или предсмертный каприз, как они его называли, выпало сыну Егору. Вернее, к тому времени уже Егору Германовичу, доктору наук (докторишке, как он, противник всяческих титулов, себя величал), сменившему отца на той же самой дубовой, осевшей набок кафедре с хриплым микрофоном, перед которой амфитеатром взбегали вверх скамейки для студентов, отполированные их задами.

Была весна. Можно было бы сказать и больше – и о весне, и о дымчатых, сквозных, розовых, с перламутровым отливом облаках, и о слепящем солнце, и о запруженных, бурлящих водостоках с кружащимся в воронках сором, но и этого достаточно.

Иначе детали могут увести от главного – встречи Морошкина-младшего с Буддой Майтреей-старшим: вот такой получился каламбур, в данном случае, пожалуй, уместный, поскольку Будда явился ему не световой волной, не безликой субстанцией, а в образе одного старичка, отчасти даже забавного, но без большого живота и отвисших грудей, как его принято изображать.

Впрочем, об этом чуть ниже…

Егор Германович взял билет на дневной поезд отправлением в восемь часов тридцать девять минут. На вокзал он приехал загодя, чтобы никуда не спешить самому и не торопить других. Впрочем, других-то, собственно, и не было: никто его не провожал.

Он устроился в кресле – спиной по ходу движения, поскольку привык, что все равно попросят пересесть: непременно найдется старая дама, у которой от сидения спиной кружится голова, или чьи-то невоспитанные дети станут ныть и настырно дергать за рукав мать, чтобы та попросила дяденьку уступить им место.

Им, видите ли, хочется глазеть в окно, как будто сидение не по ходу внушает им, что поезд движется не вперед, а назад, и их это пугает.

Призвание проводника

Но, как ни странно, в вагон больше никто так и не