Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

какие-то деньги, но он раз и навсегда понял, что никогда больше не будет участвовать в подобных предприятиях. И дело было даже не в неуловимой, но очевидной фальши и холуйском душке происходящего, а в том, что эти места можно было только дарить и только близким людям.

Встретились мы с Володей в этот год не сразу после его приезда. Лидия Евгеньевна была в больнице, потом он забрал её оттуда и теперь занимался пристройкой пушнины и всё слал товарищам-охотникам телеграммы о ходе переговоров. Он приехал под вечер измотанный, но бодрый, я пожарил мяса, и мы сели за стол. Разговор почему-то сразу зашёл обо мне. Видимо, какая-то горечь была и в моей жизни, и он это чувствовал. Мне всегда казалось, что если занимаешься чем-то ярким и интересным, например, четыре месяца подряд машешь топором, пишешь повесть или, как Володя, месишь ослепительный таёжный снег, то в конце концов должно произойти какое-то чудо, которое переведёт жизнь совсем в другое качество. Но его-то и не происходило. Меня печатали, я всё писал, казалось, о чём-то важном, а получалось, перепевал какие-то любопытные окрестности жизни, словно для того, чтобы поднять и пропустить через себя всю банальную мощь её сердцевины, мне не доставало ни душевной отваги, ни какой-то черновой хватки. Я попытался свалить всё на редакторов, а Володя, ненавидивший людей, у которых вечно в их неудачах виноваты случай, начальство и социальные условия, быстро вывел меня на чистую воду, потом, правда, тактично сказав, что, действительно, «трудно, наверно, с ними», и, как бы закрывая тему, спросил: «Знаешь, чем интеллигент от крестьянина отличается? Один строй любит, а другой землю».

Пили мы не из рюмок, а из медицинских цилиндрических стаканчиков. Водка была такой холодной и плотной, а мясо таким мягким и сочным, что мы на время замолчали. Потом Володя стал рассказывать про соседского мальчишку, как тот удивительно хорошо понимает устройство предметов, механизмов, работу инструментов или даже простой тряпки, которой вытирают со стола. Потом мы ещё несколько раз выпили и я, чувствуя, что меня уже куда-то подхватило и понесло, сказал, что ему нужно жениться, на что он ответил, что ему с этим в Глотихе надоели, и принялся рассказывать о новых избушках, и я его не слушал и всё думал: «Да не кори ты себя, бессмысленно. Нет той Лерочки и того Петьки. И вообще для любого такого, самого себя скроившего, мужика нашего возраста подобная Лерочка да ещё с твоим собственным сыном – неслыханное везенье».

Потом меня страшно разобрало узнать, хотел ли Володя поговорить со мной той осенью, когда меня бросила Лерочка, и я всё бормотал: «Хочу тебе один вопрос задать, ток не обижайсь», и всё разъезжался стол с закусками перед моими глазами, а Володя отвечал: «Завтра задашь, падай в койку».

Я проснулся, когда он уже домывал на кухне посуду. Достав из холодильника водку, он спросил, нет ли у меня «нормальных» рюмок, а то эти «мензурки уж больно больницей отдают», и тут я вдруг понял, что всё это время Володя так и не расслаблялся и думал, как там без него Лидия Евгеньевна. Мы выпили из настоящих рюмок, закусили хлебцем, и Володя со смехом сказал: «Не забыл, что вчера спросить-то хотел?» Я ответил, что нет, мол, всё помню, достал из холодильника ветчину, яйца и поставил сковородку на газ. Когда, выгибаясь, зашипела на ней ветчина, я приступил к яйцам, думая о том, как хорошо нам сейчас с Володей будет. Тут вдруг зазвонил телефон, и я крикнул Володе, чтоб он снял трубку. Он сказал: «Але», потом удивлённо-настороженно: «Я», и по его изменившемуся лицу я понял, что что-то произошло.

Он медленно повесил трубку.

– Что там? – выпалил я.

– Явилась, – сказал не своим голосом Володя.

– Да кто? Объясни толком!

– Кто-кто – Валерия Михайловна.

Главные изменения происходят с тобой, когда ты их не замечаешь… Когда-то давно у нас с Лерочкой был один тридцатисемилетний знакомый, казавшийся нам безнадежно пожилым человеком. Я представлял, как когда-нибудь мы встретимся, я сорока-, она – тридцативосьмилетняя, и такой жалкой казалась мне эта встреча, такими старыми и обтрепанными казались взрослые люди, что даже представить, как мы поцелуемся, было неприятно.

Первый раз после её приезда я увидел Лерочку мельком в Володином подъезде, она вышла мне навстречу из лифта, и мы обменялись с ней всего несколькими словами. Идя к Володе и ожидая встретить её там, я волновался, боялся не узнать увядшее лицо, боялся, что она окажется постаревшей, толстой, что придётся с усилием её узнавать и что я не сумею скрыть это усилие. Лерочка оказалась поразительно свежа какой-то неожиданной, забытой красотой, всё в ней обострилось – скулы, брови, щёки чуть впали, а глаза казались ещё больше и красивей. Она почти кинулась мне навстречу со словами «рада очень, ещё увидимся» и убежала.

В лице её, будто молнией, мелькнула какая-то забытая правда моей жизни, и я, поражённый, проходил несколько дней, вспоминая еле заметные морщинки у её глаз, придавшие её лицу ещё большую какую-то бренную прелесть. Я так волновался, что всё бродил с пивом по улицам и с ядовитой усмешкой вспоминал и свои опасения о Лерочкиной внешности, и детские догадки о нашем нынешнем возрасте.

Потом мы встретились и провели с ней несколько часов. Чем больше я на неё смотрел, тем спокойней становилось у меня на душе и острое ощущение от стремительной встречи у лифта проходило. Глаза у неё были усталыми, как у вырвавшегося из-под обстрела, в русых волосах надо лбом блестело несколько серебряных волосков, а совершенно забытая мной родинка-клещик на шее казалась непривычно большой.

Я смотрел на эти черты, и в этом костяке, в глазах, во впалых щеках, в скулах проступало что-то огромное и давнишнее, родное, как сентябрьское ночное поле, как звёзды на небе, как протяжный лай собак и шум далёкого поезда. Я почувствавал, что в этом лице заключена та самая тоска, которой я мучился всю жизнь, и всё сильней сквозила в Лерочкиных глазах ключевая осенняя даль, дул верховой ветер и быстрее бежали высокие белые облака, и было ясно, что черты эти давно перестали иметь к Лерочке какое-либо отношение и превратились в лицо русской природы – единственной женщины, которую я любил по-настоящему… Я вернулся домой и заснул мёртвым сном, будто скинув с плеч неподъёмную тяжесть.

Через месяц мы все стояли в аэропорту: долговязый мордастый Петька, Лидия Евгеньевна, Лерочка и Володя. Кругом толпились, бежали люди, кто-то кого-то встречал, и девушка со