Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

чего-нибудь, то или видел, как это делается или понимал. Ни на один вопрос он не отвечал однозначно, а сразу начинал рассказывать о нескольких методах, перечисляя недостатки и преимущества каждого, касалось ли это старинных способов заготовки тёса ручными пилами, добыванья дёгтя, снятья бересты целиковой трубой для туесов или же крытья крыш еловым корьем или корытником – осиновым желобьём.

Работать поначалу с ним было трудно, он всё время поглядывал на твой топор, делал замечания, и приходилось запасаться терпеньем и несколько дней преодолевать ватную неуклюжесть движений, сразу появлявшуюся в присутствии таких людей. Надо отдать ему должное, он умел очень хорошо указывать ошибки (обычно это касалось угла наклона инструмента или направления усилия) и мог всё объяснить несколькими чёткими словами, и потом убедившись, что ты делаешь правильно, уже не приставал, а даже говорил другим, указывая на тебя, вот, мол, знай наших.

Пронька по сравнению с Колей и знал меньше, и был всё-таки подпорчен своей бичеватостью и любовью к эффектам. Он отработал несколько удобных ему приёмов и всю жизнь ими пользовался, а Колька, казалось, всё время помнил о тех, кто изобретал, опробывал все эти пришедшие из старины способы, будто всегда перед его глазами стоял какой-то старинный плотник, перед которым совестно, если погибнет дело. Причём Колян понимал, что скоро оно примерно так и будет, и это придавало особую горечь его жизни и самому ему такое очарование, что ради него хотелось расшибиться в лепёшку.

Он всегда говорил: «Давай строй, я тебе инструмент дам, шифер – потом вернёшь». Ещё он говорил: «Я тебе историю для рассказа отличную вспомнил». Мои рассказы о деревенской жизни он одобрял, а то, что я писал про город, не любил и говорил, что любую книжку открой – там то же самое. Единственное, чего он не мог понять, почему для того, чтобы написать рассказ, надо выходить из привычной жизни, запираться и доводить себя до полного отупения, почему в ожидании трактора нельзя что-нибудь писать в книжечку и, вообще, зачем противопоставлять одно занятие другому.

Он знал, где какая природа, в Мурманской ли области, на Вологодчине ли, на Урале, на Алтае или в Приморье, и представлял, как в каких местах приспосабливаются мужики к условиям жизни, и заранее гордился за эту мужицкую выносливость и универсальность.

Хорошо было ездить с Николаем по разным кузницам, пилорамам, конторам. Однажды мы встретили бригаду мужиков-строителей, состоявшую из отца и трёх сыновей. Они дружно перекидывали огромный, сложенный в две стопы сруб на мох. Замоченный длинный кукушкин лён лежал в бочках, они клали ряд и тут же подтыкали его белыми берёзовыми конопатками.

А как-то среди фешенебельного строящегося посёлка мы увидели целую буровую с тракторами и тягачом. После закрытия экспедиции, работавшей много лет где-то в Сибири, почти в Володиных местах, её рабочим ничего не оставалось, чем бурить водопроводные скважины, и странно было слышать из уст этих загорелых бородатых мужиков разговоры о ценах за метр.

Была ещё деревня, луг с небольшим болотцем, кончающийся на высоком берегу реки. На краю перелеска плотницкая артель под руководством пожилого седобородого человека с топором в руке рубила деревянную церковь. Белела многоугольная стопа, рядом оклад вспомогательной постройки. Везде лежали баланы, остро пахло сосновой древесиной, мне бросились в глаза чашка с замком очень сложной формы и выражение глубокой заботы на загорелом лице бородатого старшого.

Пока мы с Коляном работали топорами, мои московские товарищи-писатели плотно сидели за столами, и один из них за полтора года написал очень серьёзный и вдумчивый роман, ставший явлением в культурной жизни. Ему приходили письма – удивительно близкими казались людям судьбы его героев, и несмотря на всю горечь книги, они находили в ней столько надежды, что не чувствствовали себя более такими потерянными и одинокими.

И снова охватывало меня беспокойство, снова с нетерпеньем ждал я осени, а когда садился за стол, несколько дней переживал состояние мучительного перехода, и пальцы, будто одетые в толстые перчатки намозоленной кожи, никак не чувствовали ни ручки, ни бумаги. И жалко было той наработанной силы, спорости движений, глазной смекалки и непередаваемого ощущения, когда топор – будто кусок кисти, и если его положить, кажется, что тебе ампутировали часть руки.

А когда заходил вдруг Коля, пахнущий морозом и бензином, весь налитой ветром и своими живыми заботами, я, вяло встав из-за стола, чувствовал себя каким-то комнатным предателем, потому что не помогаю ему палить забитых свиней, потому что не могу ни о чём ни думать, кроме своей повести, и при всей моей любви к нему хочу, чтоб он побыстрей ушёл. Коля говорил, мол, что сидишь, поехали в Кострово, развеешься, а то «совсем зелёный стал», и шёл, скрипя снегом, к мотоциклу, и всё моё внутреннее равновесие было нарушено, потому что я знал, как отстану от Коляна, который за эту зиму стремительно продвинется вперёд в своей мужицкой жизни.

Вскоре я вспомнил, где встречал того бородатого артельного деда – он был одним из посетителей дяди Мити. «Знаешь, кто это?» – спросил дядя Митя, когда тот ушёл. Оказалось, что это Александр Иванович Пажитнов, архитектор, преподаватель архитектурного института, высочайшей духовности и культуры человек и прекрасный знаток дерева, спасший когда-то от жучка знаменитый заповедник деревянного зодчества.

Однажды я снова оказался в Татищевском районе и, разговорившись с мальчишкой, спросил его про церковь и узнал, что она уже успела сгореть. На берегу реки на краю ещё сильнее заросшего луга серело пепелище. Стоявший рядом дом тоже сгорел. В огромном ржаво-сером квадрате золы валялись вперемешку со спекшимся стеклом сгоревшие будильники, отожжёные костыли, литовки, скобы, кованые гвозди, печное литьё, ножницы, вилки, всё до боли домашнее и изуродованное пламенем… Вдруг совсем рядом закричал коростель. Я присел за стопу кирпича и увидел, как выбежал он из высокой травы на прибитый дождём пепел, как остановился, и выпрямив своё стремительное тельце, кричал, открывая клюв, дёргая головой и будто кидая в небо свой оглушительный трескучий крик.

Идя обратно, я представлял, что испытывал Пажитнов при последних ударах топора. Как играло солнце на белом лезвии, и его жёлтые, будто восковые, мозоли на ладонях, и как прекрасно лежало в них затёртое до блеска топорище, и страшно хотелось пожать эту ладонь, и тут до меня дошло, что всю жизнь мне не хватало именно этого человека. «Да хоть кем, хоть топоры править, баланы шкурить, ведь всё сделаем, всё построим снова, Кольку позовём, он пойдёт, и будет стоять, как новенькая… Господи, да на такое дело жизни не