Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

абсолютной красотой, которая на меня не действовала и от которой мои товарищи просто сходили с ума, не понимая, что именно моя неуязвимость перед этими чарами и привлекала ко мне таких женщин. Я вспоминал Лерочку, её неидеальную, слёзную красоту, какую-то человеческую тяжесть – в её белой коже, в стыдной бледности сосков, в очень своём запахе, ещё в каких-то милых и необходимых несовершенствах, требующих столько душевного участия и делающих красоту по-настоящему выстраданной.

В это же время тяжело и безнадежно болел мой дальний родственник, дядя Митя. Ему было девяносто пять лет, из которых он последние сорок прожил слепым, потеряв зрение после смерти жены. Он был современником многих известных людей, некоторых близко знал, и все эти годы обстоятельно надиктовывал воспоминания девушке неопределённого возраста в серой юбке и рейтузах. К нему ходили странные люди: то пожилой священник здешнего прихода, чей отец когда-то крестил дядю Митю, то какая-то очень верная старушка, которая, прибираясь в комнате, всегда говорила о чём-то постороннем, то студентки… У него были отёкшие лиловые ноги, жёлтые окаменевшие ногти, которые не брали никакие ножницы и которые приходилось опиливать напильником.

Мы много с ним разговаривали, и из-за того, что он меня никогда не видел, и я существал для него только в виде голоса, мне было с ним необыкновенно свободно.

Помню грозовой день, я стоял на балконе шестнадцатого этажа, впереди открывалась панорама города в батальном размахе клубящихся туч и далёких дождевых завес, а слепой дядя Митя со своей продавленной кровати рассказывал мне расположение московских храмов, и по его описанию я безошибочно находил то золотой куполок в мокрой листве, то главы уцелевшего монастыря, то едва заметный шпиль колокольни на серебряном просвете горизонта.

Но как ни грустно, то ли из-за того, что он был уже слишком слаб, то ли что пребывал в воспоминаниях о своих известных современниках и ни о чём больше не говорил и не думал, я, как ни старался, не мог относиться к нему как к тому старцу, которого мне почти так же не хватало, как и Лерочки.

В Грибанихе я писал стихи о Лерочке, в одном из них говорилось о поцелуе, сравнимом лишь с прикосновением воды к губам, когда разогретый работой наклоняешься над весенней Мерой или к лесной бочажине, обложенной ярко-зелёным мхом, и видишь своё диковинное заросшее лицо, тянешься губами к зеркальной глади, через которую просвечивает рыжая коряга, в которой дрожат облака, и кажется, вот-вот забрезжит потустороннее отражение чего-то совсем древнего. Или когда пьёшь из родника и на его дне под клубящимся известковым облачком глядит сквозь неровное оконце чёрная бесконечность земного нутра, пьёшь ледяную воду, в которой отражается небосвод, и, сделав долгий и осторожный глоток, весь будто наполняешься студёным хрусталём осеннего неба, закрываешь глаза, и видится каменистая дорога, кривая сосенка и фигура человека с котомкой… Как хотелось мне идти по такой дороге с Лерочкой, как я бы помогал ей, когда она уставала, как бы снимал с неё сапоги, как целовал эти в бляшечках засохшей грязи ноги!.. Мы бы ездили по старым городам, ночевали в какой-нибудь белёной двухэтажной гостинице с видом на Волгу, и было бы тихо, покойно, пыльно, и над церковью, окружённой квадратной толпой тополей вились бы галки, и я бы ходил по мощёной улице на базар и приносил бы ей молоко и малину в газетном кульке.

Я не подозревал, какими беспомощными, детскими и надуманно-литературными покажутся мне несколько лет спустя и все эти стихи и записи, и первые рассказы и ещё многое другое, значившее тогда так много. За эти несколько лет произошло следующее: умер дядя Митя, Володя окончил университет и распределился куда-то на северо-восток Сибири, я срубил новый дом в Грибанихе, а Лерочка развелась с Володей и, выйдя замуж за американского орнитолога, забрав сына, уехала в Северную Америку.

7

Был ещё человек, поддерживавший меня все эти годы – Володин школьный друг Зайцев. Главными занятиями Зайцева кроме его службы в Министерстве международных отношений были поиск, выбор и, если надо, изготовление на заказ удобных и необходимых вещей вроде прибора для натягивания струн на теннисную ракетку или галогеновых фонариков для его заставленной техникой кухни, где в рамочке на стене респектабельный хозяин пожимал руку хихикающему Арафату.

При всём своём образе жизни (теннис, визиты) он умудрялся сохранять душу в свежайшем виде и обладать безошибочным чутьем на всякую фальшь. Свободное время он норовил провести с кем-нибудь из нас и всякий раз предлагал такую кропотливо проработанную развлекательную программу, что отказаться было невозможно. Он то устраивал дегустацию нового открытого им сорта пива, то организовывал поездку в какой-нибудь подмосковный городок с посещением монастыря и хозяйственного магазина. Лерочку он не выносил и с каждым из нас вынужден был общаться по отдельности.

Зайцев был рослый, крепкий, с белым, очень внушительным лицом и в великолепных очках, за которыми прятались живые глаза, имевшие два выражения: раздражения и проказливости. Он обладал фантастическим чувством юмора, был раздражителен, капризен, местами хамоват, но при этом упорен, как черт, и не боялся никакой работы.

Был он необыкновенно гостеприимен независимо от степени своей усталости и самочувствия и всегда готов к любым требующим решительности действиям, будь то организация дня рождения, похорон или перевозки мебели.

Когда-то мы ездили с Зайцевым в лес, но это плохо кончилось, он всё время хотел делать всё (разводить костёр и прочее) по правилам, и кончилось тем, что у него сгорел спальный мешок, выписанный им из Канады по каталогу. Володя с ним не спорил, только выцеживал взвешенные и едкие доводы.

Когда мы засыпали, он всё не мог угомониться, всё мучал Володю: «Увар, ну ты что, спишь? Ну, не спи, ну, давай поговорим, ну, расскажи про этого… про веретенника» и готов был говорить на любые темы, лишь бы угодить Володе и не дать ему заснуть.

Зайцев обладал феноменальной способностью знакомиться на улицах. У него был восхитительный автомобиль. Небольшой, изумрудно-зелёный, с хрустальным, опоясанным прихотливой оптикой, передком и форсированным оппозитным двигателем.

Однажды Зайцев при мне познакомился с девушкой и тут же договорился поехать с ней и её подругой на дачу. Предварительная встреча происходила в открытом кафе. Зайцев со свойственной ему дотошностью обсуждал предстоящую поездку. Девушки интересовались, какая у него машина и как они там разместятся с собаками. Зайцев был против: «Они буду портить воздух», – говорил он и предлагал взять только одну. Он всё не признавался, какая у него машина, и, сидя вполоборота к столику, вглядывался в