Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

поток автомобилей. Это продолжалось минут десять в напряжённом молчании, пока он радостно не крикнул: «Эта!», указав на двухместный морковного цвета фургончик. Я подавился пивом, девушка в ужасе прошептала: «Каблук», и обе, переглянувшись, потускнели. На следующий день мы долго ждали Зайцева под дождём, девушки дрожали мелкой дрожью и уже совсем отчаялись, когда наконец, опоздав на полчаса, подлетел Зайцев на своём изумрудном седане, вздымая водяную пыль и сияя всем набором ксеноновой светотехники. Как я и думал, перед поездкой он решил поменять масло.

Узнав, что Лерочка уехала, я всё чаще стал испытывать навязчивое желание увидеть Володю. Но как это сделать, я не знал, и Зайцев гадал, как бы нас свести так, чтобы примирение прошло естественно и без осечки. Потом я вдруг с горьким облегчением понял, что настолько убита во мне часть жизни, связанная с Володей, что никакая дружба между нами уже невозможна. Я сказал об этом Зайцеву, и он очень огорчился: необходимость общаться с каждым из нас по-отдельности была главным неудобством его жизни.

Однажды я зашёл к Зайцеву за ручной циркуляркой – в Москве я подрабатывал у знакомых на дачных стройках. Глаза Зайцева тревожно блестели, с видного из прихожей угла кухонного столика свешивался огромный таймений хвост, а за столом кто-то глухо покашливал.

Зайцев ушёл на кухню, и оттуда донёсся его нетерпеливый выкрик: «Ну ты долго там?» Я решительно вошёл и сказал деревянным голосом: «Здорово». Володя встал, и мы пожали друг другу руки. Зайцев тут же налил нам водки и, подняв рюмку, бодро крикнул тоном трактирщика: «Под таймешка!»

От прежнего Володи остались только глаза. Был он бородатым, каким-то худым и резким на лицо и очень широким и крепким остальным телом. Рукава серого свитера были засучены и открывали вздутые мышцами руки, а его пальцы и ладони напоминали пятки.

Зайцев продолжал усиленно выдавливать водку из огромной, оборудованной специальным насосом бутылки и требовать продолжения прерванной моим появлением истории:

– Ну, Увар! И что? Что Генка-то сказал?

Володя, то скрещивая на груди, то кладя на стол свои тяжёлые, похожие на двух икряных рыбин, руки, громким глухим голосом рассказывал историю про мужика, «ка-пи-тально» разыгравшего туристов. Генка этот сидел в верховьях боковой речки, где не водилось ничего, кроме щуки и хариуса, а подсевшие знакомые вертолётчики дали ему только что пойманную за сто вёрст в Енисее стерлядку. Едва «вертак устрекотал», подтарахтела лодка с Генкиным знакомым и туристами. Туристы спросили, как рыбалка, а Генка с равнодушным видом ответил: «А хреново, поймал, правда, одну стерлядку». У туристов вытянулись рожи, а мужик, «Генкин друган», заухмылялся, оценив шутку, но, когда увидел ещё дёргающуюся стерлядку, и его рожу постигла та же участь. А Генка представил, как, вернувшись в деревню, мужик бьёт себя кулаком в грудь и кричит: «Мужики, сам не знал – а ведь заходят же!» Слова «ведь заходят же» Володя с хохотом повторил несколько раз, хотя мы с Зайцевым ничего особо смешного в них не увидели.

Потом мы ещё выпили, потом Зайцев выдал мне свою циркулярку «Hilty», подержав которую в руках, Володя брезгливо сказал: «Г… Сучкорезка», и дальше последовал рассказ о том, как он «бер-р-рет «Ур-р-рал» и валит себе столько леса, сколько надо, а потом «р-р-распускает на пилор-р-р-раме на бр-р-рус, полубр-р-рус (Володя загибал пальцы) и обр-р-резную пи-и-ийсятку», потом мы ещё пили, уже, правда, виски трёх сортов, которые Володя демонстративно опрокидывал залпом и занюхивал чёрным хлебом, и я заметил, что чем больше он пьёт, тем сильнее «р-р-рычит» и тем сильнее уезжает в сторону его и без того косящий глаз. Зайцев при этом почти не пил и зорко следил за происходящим. Потом речь снова зашла об инструментах, я сказал, что собираюсь на рынок, и Володя сказал заплетающимся языком, хотя никогда в жизни не называл меня Коляном: «Колян, на связь выходи, вместе попр-р-рём». Он уже еле сидел – прилетел он несколько часов назад, не спал двое суток, и в Красноярске в это время было чуть ли не утро. Правда, едва Зайцев говорил: «Увар, может, ты ляжешь?» Володя с усилием открывал глаза, грозно поводил перед лицом указательным пальцем, как дворником, и говорил: «Зайц – наливай!» Потом мы все вместе ездили за инструментами, потом на дачу к Зайцеву, который проявлял неуёмную назойливость, чтобы всё это выглядело, будто мы соглашаемся на эти поездки только ради него. Никакого «серьёзного» разговора у нас с Володей не происходило, я берёг его для поездки за город или в Грибаниху, а Володя таращил глаза и смотрел на меня, как на дурака – после тайги ехать в какой-то лес казалось ему верхом идиотизма. Мы ещё строили планы, но у всех троих была куча дел, а потом вдруг Володя позвонил и сказал, что завтра улетает. Мы устроили ему проводы, и Зайцев увёз его в аэропорт. Под конец пребывания в Москве Володя всё меньше засучивал рукава, рычал и всё больше напоминал обычного человека. Выяснилось, что он уже не работает на Туруханской биостанции, а ушёл в штатные охотники в одну приполярную деревеньку под названием Глотиха.

На следующий год Володя привёз мне ценный осетровый клей, а я, зная, что он любит эти уже изредка встречающиеся фуфайки, полностью простеганные, с петелькам и хлястиком, купил ему такую фуфайку в орехово-зуевском магазине. Про Лерочку он заговорил вдруг сам, первый, причём как-то запросто, что, кстати, мол, хоть его жена и скандальная бабенка была, но готовила – «я тебя умоляю».

8

В то время, когда я тесал податливую сосновую древесину среднерусским погожим деньком, Володя с худым и выжженным солнцем лицом шёл в контору на разнарядку. Грязь на взбитой тракторами дороге, ещё талую внутри, снаружи уже выдубил север, на Енисее грохотал вал, и вода, мутная у берега, на реке была сизая, а гребни волн отдавали бутылочной зеленью. Двадцативёрстную даль плеса перерезала в конце свинцовая черта и меж этой чертой и будто оторвавшейся от неё тучей с неровным краем светилась снежная бесконечность.

В контору приходили на разнарядку мужики, бубня, сидели на лавках, и из их подметок сыпались кирпичики первого снега. Володе дали охотничий участок с условием, что он будет приёмщиком пушнины и учётчиком, то есть правой рукой начальника, и когда того увезли на вертолёте с прободной язвой, Володя вместо того, чтобы собираться и ехать на охоту, остался в заместителях лицом к лицу с отделением Глотиха Северошиверского госпромхоза, состоящего из МТФ, зверофермы, дизельной, засольни и пилорамы. И хотя в общем