Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

смертельной новизны происходящего, которое не покидало меня на протяжении всех наших отношений. Автобус уже не ходил, и я пробирался сквозь одинаковые заросшие листвой перекрёстки, приближаясь наугад, чавкая в раскисших ботинках по огромным лужам. Лерочка открыла, и меня окутал запах пряного супа, которым всегда так пахла их квартира. Она стянула с меня тяжёлую от воды, липнущую к телу рубаху, а потом, когда я вышел из ванны, дала отцовскую, белую, большую, и я сидел в ней за столом с тем торжественно-неловким видом, с каким сидят в белье с чужого плеча вернувшиеся из далёкого путешествия. Ночью за распахнутой дверью балкона тяжело шумели деревья, грохотал гром, сверкали молнии, а потом обрушился стеной ливень и хлынуло в комнату студёной, почти электрической свежестью. Утром мне надо было куда-то ехать, дождь перестал, и всё тонуло в густом розоватом тумане, ничего не было видно, кроме красной глиняной дорожки через пустырь, кустиков полыни и пестро желтеющего кленика с крупными листьями. С этой самой дорожки, оглянувшись, я увидел в окне пятого этажа Лерочку, – придерживая на груди разрез белой ночной рубашки, она махала мне рукой.

5

В деревне я прожил до весны, читая, пробуя силы в писании рассказов, бродя по лесам с ижевской полставосьмёркой шестнадцатого калибра и рыжим кобелём лайки, которого отдал мне сосед Василий Иваныч («Едкий кобель был когда-то!»). То ли из-за уважения к моему деду, бывшему родом из этих мест, или к тётке, то ли такой уж был у меня пропащий вид, – он вообще отнёсся ко мне очень по-доброму.

Рассказы всё не давались. Как положено в таких случаях, я ухватывался за какое-нибудь переживание и пытался сделать из него событие мирового значения, но ничего не выходило, и я представлял опытного и умного читателя, который, пробежав мою писанину, спрашивал с улыбкой недумения: «Ну и что же дальше?» Потом, читая настоящую книгу, я с ужасом находил десятки гораздо более ярких подобных описаний, небрежно обронённых по ходу стремительного и увлекательнейшего повествования. Но главной моей заботой продолжал оставаться язык: я не знал, как описывать нынешнюю жизнь тем единственным и любимым русским языком, каким были написаны книги прежних писателей. Введение некоторых современных слов казалось мне кощунственной вольностью, и я был разочарован, когда обнаружил у одного, потом у другого писателя слова «телефон», «автомобиль» и «телевидение». Но когда до меня дошло, что мой любимый писатель умер на чужбине, на несколько лет позже, чем сам я появился на свет, хотя его короткий предсмертный рассказ был написан тем языком, каким он писал свои первые строки в начале века, я был поражен. Как? – недоумевал я, – как не осквернила, не оскорбила его вся эта новая и чужая жизнь, как он, писавший о старинной русской деревне с такой любовью и с такой, будто взятой под аванс будущих бед, тоской, как мог он ехать в парижском метро и у него при этом не разрывалось сердце от чувства беспредельной невозвратности былого?

В странных представлениях пребывал я в ту пору – я серьёзно думал, что, когда вырасту, у меня будет запирающийся на ключ кабинет, с висящим на стене портретом какого-нибудь дальнего предка, например, думного боярина Дубасова, и саблей (которую, правда, предстояло восстановить, потому что дед со страху перед участковым милиционером распилил её на наждаке), где на огромном письменном столе будут лежать дорогие папиросы в коробке из карельской берёзы и куда мой сын будет входить с робким стуком, и мы с ним будем вести суховатый и вдумчивый разговор о жизни.

Ещё я всё пытался понять, почему мне так претит изображать современную жизнь, описывать её подробно, и, так сказать, «литературно открывать», подобно Гончарову и Достоевскому, и не находил другого объяснения, кроме того, что тогда ещё было слишком много незастолблённых участков на невспаханной пером русской жизни, и при этом не желал видеть главного: что наши предки чувствовали себя хозяевами в своём доме, со всей хозяйской мерой ответственности за его состояние, а та Россия, в которой живем мы, будучи описана с той же честностью, на бумаге выглядела бы как признание в собственной беспомощности, вынести которую моему юношескому самолюбию было не под силу.

Я попытался изобрести свой собственный язык для обозначения некоторых наиболее омерзительных иностранных слов. Всем известная разновидность американских штанов звалась у меня «ковбойскими портками», фен – «волосушкой», но вскоре я прочно застрял на слове «дезодорант», так и не придумав ему лучшей замены, чем «потомор», и забросил это занятие. Зато какое удовольствие доставляли слова вроде «отвёртка» или «водитель», каким движением и объемом наполнялись они, когда я видел их в развитии, в происхождении, как удивлялся, когда привычное слово «обочина» вдруг сбрасывало одежку повседневности, шевелилось и превращалось в пыльный бок дороги.

Ещё, помню, чувствовал я себя в этом мире безмерно слепым и одиноким, и всё хотелось встретить на пути какого-нибудь старца, мудрого, свободного, не замкнутого на себе человека, который бы меня понял, поддержал, утвердил в чём-то верно нащупанном, выбил бы из рук пустое и случайное – но он всё не попадался, а с собственными дедами обстояло плохо – одного убили на войне, а другой умер, когда мне было шесть лет.

Хорошо я чувствовал себя с Василий Иванычем, как и его кобель, тоже очень «едким» и вязким на работу. Было у него чему поучиться, он на редкость терпимо относился к недостатку моего опыта и при всей своей ломовой трудоспособности сохранял полнейшую неторопливость и никогда не жалел времени на объяснения, будто проясняя ими что-то и в самом себе. Мы подныривали с ним сети в старице, я помогал ему перекладывать печку, а ближе к весне рубил с ним баню для дачников из Владимира. Время от времени мы с ним гуляли и ездили на мотоцикле к его друзьям в соседние деревни, расположенные между рекой Мерой и шоссе.

На повороте этого шоссе однажды перевернулась фура с зерном, лежал на боку, обнажив мосты, тягач и была рассыпана пшеница, которую несколько дней ведрами таскали наши старухи. А зимой раз не пришла автолавка, и эти самые бабки отправились в соседнюю деревню, и на снегу долго чернела невероятно скорбная вереница сгорбленных фигур с санками.

Сама осень выдалась морозной и бесснежной, рано «вышла» белка и куница. Помню себя стоящим холодным вечером на краю голого поля. Небо серое, дует промозглый ветер, качаются нагие ветви берёзок и беззащитно зеленеет озимь на поле. Здесь же, в лесу, у меня стоял навес из елового лапника, была припрятана