Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

вечности. Отцы-Матери «смертны». Если по какой-то причине кладбище гибнет, развоплощаются и Крестовые. Впрочем, не исключено, что они – приходящая извне форма, вроде мешка или сети, которая улавливает бесхозный клубок информаций и обретает «персональный» статус. При катаклизме «мешок» опустошается.

Попадаются кладбища, где Разум не формируется в силу каких-то причин. В таком случае Закон держится на местных оболочках – погостниках, так называемых дежурных. Это могут быть как старейшие могилы, так и свежепохороненные новички, которым в качестве подарка дают на сутки «поуправлять» кладбищем. Полномочия символические, но должность почётная. Всякого пришельца встречает тогда не Крестовый, а Дежурный – Старший по Тлению. Но правила этикета от этого не меняются, особенно для могильных практиков.

Некрополь может быть старым и юным, закрытым и действующим, статусно-столичным или просто сельским. Важно лишь, с каким сердцем вступать в его чертоги. Если отсутствует в груди робость, страх или хотя бы волнение – лучше не заглядывать. Всё, что не затрагивает чувств, – пустая и опасная трата времени.

Калитки, ворота – это таможни на границе миров. Уголовный мир щепетилен к тому, как новоприбывший входит в «хату». Кладбище не менее консервативно. С обычного посетителя довольно, что он воспользуется калиткой, ибо ворота исключительно для покойника. Про лазы в заборе – сразу забыть.

Некромант свой визит начинает с подношения или «закупа» Крестовому Отцу. Это что-то вроде предоплаты за разрешение поработать. Достаточно бутылки марочного коньяка или водки. Для Матушки подойдёт ликёр или коробка конфет – любит сладенькое. Впрочем, дело не в градусах или ценнике, а во внимании и уважении.

И ещё немаловажный момент. У нераскрещенного мага закуп перед кладбищенским ритуалом и откуп после должны быть по тройному тарифу, иначе результат ворожбы окажется жалким. Это в лучшем случае; в худшем накажут за жадность. Ведьма Макаровна не из пустого любопытства спрашивала Сапогова, крещёный ли. В общем, колдуну в законе на кладбище позволено многое, а вот «двойного агента», что кланяется нескольким эгрегорам сразу, точно не погладят по головке – получит откаты и обратки. Встречаются простецы, попросят, к примеру, погостных бесов извести вражину, затем швырнут горсть монет за спину с залихватским «Уплочено!» – и будут думать, что в расчёте. Нечего потом удивляться хворям и опухолям: инфляция, она не только в миру, но и на кладбище. Хочешь результат – плати не «медяками», а золотишком.

– Как подойдём, Костя, почтительно поздоровайся с кладбищем. Не мысленно, а вслух. И не вздумай сказать «Здравствуйте!». Тут здравием не пахнет!

– А что говорить?

– «Общий привет!» – и поклонись, да пониже. Где наш закуп?

– Вот он… – мальчишка приподнимает авоську; там бутылка ситро и шоколадка.

– Ты же не отломил кусочек «Алёнки»? – беспокоится Божье Ничто. – Не вздумай! Это для Крестового Отца!

– Что ты бормочешь, Божье Ничто! – ворочается в «гнезде» Костя.

– Не произноси ни слова! – отзывается царапина. – Тебе приснилось что-то тревожное, малыш. Чужая жизнь и посторонний опыт…

Костя открывает глаза, тяжело дышит:

– Я видел кладбище! Мы несли дары Крестовому Отцу – он главный у мертвяков!..

– Просто сон и нарративный фальстарт, – успокаивает Божье Ничто. – Ещё ничего не произошло. После похорон Ангельчика-с-Пальчик и кончины Мити Митяева мы простились с юродами и возвратились домой. Только забрезжил рассвет. Ты тихонько нырнул под одеяло и тотчас заснул. А сейчас уже позднее утро. Родители давно на работе, Верочка в школе. И нам действительно пора на поиски могилы праведника!

– Всё было как наяву! – мальчишка судорожно моргает, точно пытается стряхнуть кошмар с закисших ресниц. – Мне рассказали, что кладбище – не смерть, а гниющее постсмертие!

– Смерть не в гробах, а везде… – соглашается Божье Ничто. – Припаяна к душе, как память. На кладбище присутствуют только Страх Смерти и Ужас Небытия.

– Разве страх и ужас не одно и то же? – Костя трёт кулаками глаза, зевает.

– Нет, малыш. Как не синонимы Смерть и Небытие. Волшебник Гудвин неспроста Великий и Ужасный, а не Большой и Страшный. Невозможно одновременно испытывать Страх и Ужас. Наличие одного исключает другое…

Когда мы заводим разговор о Страхе Смерти, подразумеваем Страх Жизни. В природе Смерти не заложено страшить. Любое становление, коим является и Страх, нуждается в переходе. В Смерти нет времени, а значит нет места Страху. Прям как в анекдоте про калеку-сынишку и цинично-остроумную мамашу: «Нет ручек, нет и апельсина!» Страх мечется. Но Ужас неподвижен. Страх физиологичен и посюсторонен. Ужас там, где метафизика, и по другую сторону. Страх онтичен, Ужас онтологичен. Страх живой, Ужас мёртвый. Страх цветной, Ужас монохромный. Страх предметен, Ужас беспредметен. Словом, это глобальные экзистенциально-чувственные модусы, отражающие природу двух хорошо известных тебе реальностей – Глубинной и Материальной. И кладбище поэтому не компостная яма постсмертия, как тебя пытались убедить во сне, а особая организация пространства.

– Что в нём такого? – Костя, точно птенец-самоубийца, бочком выпадает из «гнезда». – Надгробья и деревья.

– На территории кладбища Миры попеременно мерцают, как Заяц и Волк в твоей переливашке. Вспомни Ангельчика-с-Пальчик. Кладбище – тоже своего рода амфибия, только ландшафтная.

На полу гармошкой сброшенные второпях штаны. Костя, как вернулся, даже не повесил их на спинку стула. Мальчишка вдевает ногу в штанину… И оттуда вываливается плюшевая игрушка Тыкальщик! В серой курточке, спортивных штанах, на голове кепочка. Бусины-глаза поразительно напоминают взгляд ещё недавно живого Ефима – чёрный, колючий. К ладоням-варежкам пришиты крошечные карандаши – не кукла, а прям макет.

И померещится же спросонья. Никакой не Тыкальщик, а просто зайчик, тоже из серого плюша…

– Именно кладбища такие? – Костя во весь рот зевает.

– Ещё спальные районы, гаражные массивы. Пустынные или снежные барханы, голые скалистые пики. Видишь ли, Ноуменальное монотонно, поскольку в Боге отсутствует разнокачественное и личное.

Недаром же говорят, что ангелы на одно лицо. Их совершенная форма равна безупречной этике и потому приятна глазу Божественного. Физиогномическая же индивидуальность высших сил проявляется исключительно как изобразительный продукт мира феноменального – иконы, сопутствующая оккультная живопись. Но в мире Постоянства все одинаковы, ибо таковы на самом деле. Совершенное Множество, состоящее из ангелов и праведных душ, однородно, однолико, точно зеркальная гладь пруда. Бог нашего ради Спасения опустошается в своё отражение и, находя в том Великую Радость, возрождается снова, создавая и нас – своё зеркало! Лишь Юдоль способна расцепить этот уроборос милосердия.

– Вот теперь всё понятно, Божье Ничто. Глубинная реальность – это пруд. Только откуда в нём волны?

– Господи!.. Я говорил, Вещи Мира в виде волн и частот являют себя в материи. А на кладбище в силу комбинаций природных и рукотворных мизансцен света и тени, воздуха и земли, камня и зелёных насаждений в режиме Ужаса возникает призрак гомогенности Первичного Мира – Божьего Небытия.

Если всё одинаково, неизмеримо и нет отличий, мир костенеет. Замирает парящая птица, падающий с дерева лист. В безвременье предметы, хоть