Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

работать в Останкино, если бы не умерла!.. Рассказывала новости про заводы и комбайны. Или в красивом платье стояла с указкой возле карты ветров и осадков. Но я трагически погибла, милый мой Костя… – и горько плачет.

– Спроси, что с ней случилось! – подсказывает Божье Ничто.

Шелест волнуется:

– О, безжалостные карандаши выбили свет из моих глаз!

– Тыкальщик! – вскрикивает Костя. – Это он вас убил!

– Ошибаешься, милый мальчик Костя! Тыкальщик не мог меня убить. Этот добрый и мудрый старик давно мёртв. Хочешь покажу, где он покоится. Мне так нравится отдыхать возле его монумента с золотой гравировкой мирного атома и ордена Ленина. Там написано: «ТЫКАЛЬЩИК НАТАН АБРАМОВИЧ. 1906–1971». От этой могилы исходит приятное свечение и тепло. Зимой я прихожу туда греться…

– Костя! – настораживается Божье Ничто. – Мы, кажется, у цели!..

Металлический перестук всё ближе. Вдруг резко затих и чётче слышны голоса. Не призрачные, а вполне земные, реальные. Костя сворачивает с аллеи на тропинку.

– Господи, что это! – жалобно вскрикивает Линда-Барбара. – Ах, вандалы!..

За поворотом ни куста, ни деревца – открытая кладбищенская панорама в лучах осеннего солнца. Памятники такие же серые, как панельки в Костином микрорайоне. Тянутся на сотни метров. Где-то совсем вдалеке забор, а за ним трасса и город, поразительно похожий на кладбище.

Мальчишка видит зелёную оградку могилы и свороченный памятник. Впрочем, осквернители проявили аккуратность, гранитная плита не просто повалена, а уложена на брезентовое полотнище. Земля разрыта – два внушительных бархана глинозёма вперемешку с песком.

Костя, как ни косит глазом, не видит за своей спиной прозрачного кокона. Должно быть, Линда-Барбара бежала прочь от невыносимого зрелища. Либо до постсмерти испугалась опасных незнакомцев, что разворошили любезную ей могилу.

Только это никакие не вандалы, а честные труженики кладбища. Закончили работу, стоят да покуривают. Они больше напоминают заводских слесарей, чем могильщиков. Сипловатые, чуть испитые, но крепкие дядьки в синих спецовках. В бархан воткнуты лопаты. Рядом с разобранным цоколем памятника гроб – точно причаленная к песчаному берегу утлая лодчонка.

Казалось, общаются, а они поют на мотив «Вот кто-то с горочки спустился»:

Четыре главных русских слова,Философический итогИ трансцендентная основа:Земля, Пшеница, Смерть и Бог!..

Один из могильщиков приметил Костю и пихает локтем товарища.

– Земля-а, Пшеница-а-а… Кхм!.. – оборвав рефрен, тот разглядывает чудаковатого мальчишку с пустой авоськой.

Они как братья-близнецы. Даже одеты одинаково. Хотя выражения лиц разные: первый весёлый, второй какой-то сентиментальный.

– Поздоровайся с ними!.. – подсказывает Божье Ничто.

– Общий привет! – послушно произносит Костя. – В смысле, здравствуйте!

Из-под нахлобученной кепки насмешливый прищур серых глаз. От них лучиками расходятся морщинки. Говорит, а к губе прилип дымящий окурок.

– Чего потерял, малец?

– Погоди… – Второй могильщик одёргивает напарника и тоже обращается к Косте: – Ты, часом, не из Тыкальщиков? Родственник? – кивает на плиту.

Если привстать на цыпочки, можно разглядеть гравировку атома и ордена. Позолоченные буквы тоже видны.

– Нет, я просто Костя…

– Ясно, – печально улыбается второй. – Подумалось, может, внучок Абрамыча в гости пожаловал, деда-орденоносца навестить. Пришлось бы тебе соболезновать. У Тыкальщиков, понимашь, в семействе двойное несчастье.

– Это вы памятник повалили? – Костя бегло изучает плиту, обшарпанный, с налипшими комьями глины гроб.

– Мы. Только не повалили, а демонтировали, – поправляет первый.

А второй поясняет:

– Скончался вчера сынок Тыкальщика. Звали Ефимом. А мамаша его, которая, стало быть, вдова по совокупности заслуг, как узнала, что чадо их общее на тот свет отправилось, тотчас от горя померла. Места здесь, сам видишь, маловато. Ефима ещё можно как-то запихнуть, а вдову придётся прям на Абрамыча сверху класть. Поэтому и надо было его выкопать, чтоб могилу на метр углубить.

– Придавим, стало быть, старика… – зубоскалит первый могильщик; окурок отлепился от верхней губы и пристал к нижней. – Ляжет на него супружница смертным грузом. Нехорошо, да по-другому не уместить. Такие вот дела, малец… Ну, бывай!

– И не хулигань тут!.. – напутствует второй, будто что-то предчувствует.

Могильщики складывают в тележку лопаты, подбирают кирку. Уходят, напевая:

Да, трансцендентная основа:Земля, Пшеница, Смерть и Бог!..

Какое-то время слышится удаляющийся дуэт и посвистывающее кенарем певчее колёсико тележки.

– Не чудо ли?! – воркует Божье Ничто. – Воочию сцена из Шекспира. Два философа-могильщика, степенная беседа, задушевная песня. А мы с тобой, малыш, точно Гамлет и Горацио. И в гробу наш заветный Йорик.

– Божье Ничто, что ты мелешь! – хватается за голову Костя. – Я иногда вообще тебя не понимаю!

– Проехали, – вздыхает царапина. – Всякий раз забываю, что имею дело с гуманитарным питекантропом.

– Опять обзываешься! Не буду тебя процарапывать… Ой, что это, Божье Ничто?!

А это Костя подошёл ближе к разрытой могиле и видит, что она… лучится! Такое же тёплое, с красноватым оттенком сияние исходит от гроба. Пока находились могильщики, ничего подобного не наблюдалось.

– Получается, праведник? – мальчишка изумлённо таращится на гроб.

– Сложно судить, дружок… Натан Абрамович плотно работал с академиком Сахаровым над водородной бомбой. Как ни крути, старый Тыкальщик – один из создателей ядерного щита. И после он самоотверженно трудился на благо Родины, антисоветских глупостей не болтал, до самой кончины портил глаза над чертежами.

Такая вот ирония жизни, милая. Ефим Тыкальщик, извращённо следуя семейной традиции, тоже глаза калечил, только не свои, а чужие.

– В общем, как говорится, на советском безрыбье и Натан Абрамыч – праведник. Малыш, ты помнишь, что нужно сделать?

Рядом с барханом валяется лом, один конец острый, другой сплющенный. Могильщики позабыли. Как доберутся до сарая, где хранится инструмент, заметят пропажу и вернутся. Надо поторопиться.

Мальчишка нехотя подбирает тяжёлую железяку, взвешивает в руках:

– Я, пожалуй, не справлюсь…

– Крышка трухлявая и всего на четырёх гвоздях!

И снова певучий, с армянским привкусом шелест за спиной:

– Ах, жених мой Костя! Что ты задумал?!

– Да вот, хочу это открыть…

Костя вгоняет лом между створками гроба, напоминающего гигантскую осклизлую устрицу. Наваливается худеньким туловищем, почти повисает на черенке.

– Милый мой, не трогай Натана Абрамовича!.. – ластится холодком Линда-Барбара. – Давай лучше поговорим о нашей свадьбе!

Крышка с отсыревшим треском поднимается… И новое чудо! Из гроба ударяет не тленом, а нежнейшим запахом парфюмерии – чем-то сладким и цветочным. Так и должны пахнуть праведные мощи.

Реальность это или кладбищенское ви́дение? Что скажешь, Божье Ничто?

– И то и другое, Костя! Комендант явно благоволит тебе!

Мальчишка ощущает кожей затылка стыло-щекочущее дыханьице оболочки:

– Любимый, давай обсудим мой свадебный наряд!

Костя перемещает лом и снова давит. Показываются ржавые гвозди, похожие на вампирские клычки. Оставшиеся два с противоположной стороны сами выходят из рыхлой древесины под тяжестью отвалившейся крышки.

– Я знаю даже, у кого сделаю причёску! – занудливо щебечет Линда-Барбара. – Тут неподалёку лежит великолепная парикмахерша – Аделаида Викторовна Геллер-Швайко!

На истлевшей постели мумия Тыкальщика. Смертный костюм, когда-то чёрный, превратился в серые лохмотья, лак на треснувших ботинках поблёкнул. У черепа на висках курчавятся остатки волос. В отвалившейся нижней челюсти рыжее золото коронок.

– Милый мой! – противно, как мошкара, щекочет ухо голос Линды-Барбары. – Зачем ты разворошил этот почтенный гроб?!

– Чтобы кости достать, а потом растолочь их в муку и замесить на