Современная румынская повесть - Захария Станку

— Давайте все выясним, — сказал колесный мастер. — Берци Дудаша убедили другие товарищи, а Лукач заявляет, будто он его вовлек. Значит, он солгал партийной организации.

Дани Лукач сидел в конце стола жалкий, сломленный, с покрасневшими от волнения глазами. Голову он, правда, держал прямо, но не осмеливался взглянуть товарищам в глаза, смотрел поверх их голов, и жилистые, темные руки его дрожали. Себе-то он признался, что солгал, что и себя самого обманул, и других собирался провести, но мужества сказать об этом вслух у него не хватало.

Вместо него сказали другие.

Сказал председатель Ковач. Тяжело отдуваясь, он целую речь произнес:

— Я вижу, товарищу Лукачу сухим из воды не выйти. То в одну, то в другую глупость впутывается. Он заслужил, чтобы мы его наказали. Лукач думает, что уважения, которое он завоевал, на всю жизнь ему хватит. Но он уже последние запасы этого уважения расходует. Слышишь, Дани Лукач? Ты своими запасами пользуешься. Не сегодня-завтра они иссякнут. Вот тогда покрутишься. Важно ли для тебя состоять в партии? — Он поднял толстый указательный палец. — Если не важно, дело другое. Тогда скажи откровенно: послушайте, товарищи или как вас там, я с вами не согласен, вот мой партийный билет, исключайте меня, делайте со мной, что хотите, а мое мнение вот такое. Но товарищ Лукач с нами согласен! Так по крайней мере он говорит. А делает по-другому. Согласен, а не хочет, вступать в коллективное хозяйство, хотя знает, от него ждут, чтобы он пример показал. Согласен, но продает свою землю. Он тут анархию начал разводить! Да, да, он, старый коммунист! Согласен, но окружает себя адвентистами, льстецами и прочими. А что всему причина, товарищи? Да его тщеславие. Ему нож острый, когда хвалят не его, а других. Удивляется, что его не выбрали в исполнительный комитет, в руководство партийной организации. Удивляется, что с секретарей сняли. А тут и удивляться нечему. Если ты заботишься лишь о том, что о тебе в селе скажут, то линию партии из виду упускаешь. Только себя самого видишь. Вот ты каким стал, Дани Лукач. Я тебе это прямо в глаза говорю, и хорошо, если другие скажут.

Слово попросил старый сельский кузнец Михай Уйхази и, размахивая могучими, изъеденными сажей кулаками, начал критиковать Даниэля Лукача, как он его называл.

— Прошу прощения, о Даниэле Лукаче так говорят: раньше, много лет назад, он в первых рядах сражался. Это верно. Но и тогда он тщеславным был. Ежели кто еще издали перед ним шляпу не снимет, он выпытывать начинал: что тебе во мне не нравится да почему ты на меня сердишься и прочее… Я, прошу прощения, сам свидетелем был, когда в кузне люди гадали, кого в председатели выбрать. Пока об этом не заговорили, товарищ Даниэль Лукач разговаривал весело, не отрицал, что коллективизация необходима. А когда заметил, что при обсуждении кандидатуры председателя его имени никто не назвал, речь о других людях шла, ведь мы знаем таких, кто лучше его разбирается в хозяйстве, лучше руководить может, землю лучше понимает, обрабатывать ее умеет, то он замолчал, лицо словно тучей заволокло, и не утерпел, чтобы не подковырнуть товарища Ковача… Сказал, что, мол, мы поспешим, да людей насмешим, и все в таком роде… Мы, прощения прошу, все тут были, когда с секретарей его снимали. Он говорил: я землю барона делил, я ее раздавал, а ведь он не один был, и рабочие приезжали, и полсела находилось там… а он все свое: я делил. Хорошо, делил. А теперь говорит, что, мол, обратно землю отбирать не станет. Почему это не станет? А потому, прошу прощения, что некоторые не понимают, для чего нужна коллективизация. Они Даниэлю Лукачу льстят, крутятся вокруг него, красивые слова в уши нашептывают, а ему это приятно, тщеславию льстит. Вот он за свою популярность и боится. Среди этих людей. А того не видит, что давно популярность потерял у тех, кто хочет вступить в коллективное хозяйство. Такое вот положение с товарищем Даниэлем Лукачем получается. Шел он с партией, а сейчас, когда на фронте борьбы тяжелее стало, глядит не вперед, а направо да налево головой вертит, и те, кто вокруг него крутятся, назад его тянут… а он допускает, чтобы тянули! На плохой он путь встал. Ржа его съест, коли и дальше так дело пойдет. Вот все, что я хотел сказать. Пусть и другие свое мнение выскажут…

Высказали и другие. Так старику голову намылили, что, когда Иштван спросил у отца, намерен ли он что-нибудь сказать в ответ, тот лишь устало махнул рукой.

— Может, вы и правы, — произнес он наконец и решил, что после собрания разнесет в куски башенные часы, пусть хоть в этом его больше не винят, запишет всю землю на Иштвана, а сам проживет на то, что поденно в государственном хозяйстве заработает. Все в нем бунтовало, противоречия и обида сжимали горло, и, вступись за него кто-нибудь из товарищей, он тут же набросился бы на председателя, на сына, на всех: сказал бы, что он и в самом деле единственный, кто в селе почета достоин. Ведь когда он уже сельскими делами заправлял, Ковач еще сапоги да ботинки латал, Иштван за девками бегал, еще один пресвитером был, другой трусливо хвост поджимал… обо всех он мог бы сказать.

Но отделаться от мысли, что с ним неладно, и впрямь он где-то ошибся, и когда-нибудь придется в этом признаться, как ни тяжело ему будет, он все же не мог… Поэтому старик не выступил в конце собрания и потом не сказал ни слова, когда, понурив голову и тяжело переставляя ноги, брел по дороге домой рядом с Иштваном.

На другой день, чтобы облегчить совесть, он снова принялся добровольно колоть камни. С такой злостью накинулся на них, что все камни, валявшиеся вдоль дороги, чуть не в пыль раздробил. Кто-то даже сказал ему доброжелательно:

— Дядюшка Дани, если вы муку из камней сделаете, вся наша работа насмарку пойдет.

За полчаса он так разгорячился, что весь взмок. Пот лил с него градом, уши покраснели, жилы на шее вздулись.

— Если вы в коллективном хозяйстве так работать будете, всех молодых за пояс заткнете, — шутили над ним мужики.

— Туда я не пойду! — ворчал старик. — Меня реакционером считают. Плохим коммунистом.

И постепенно он уверовал, что его обидели и что у него должны просить прощения. «Конечно, там, где камни дробить, председателя не увидишь и из семьи колесного мастера никого