Современная румынская повесть - Захария Станку

не срывал, — добавил он, желая смягчить свою вину, так как вдруг подумал, а что, если приятель все же возьмет да заявит на него? — Они сорваны были, валялись, вот я и взял их… Теперь рассуди, коли доска с моим именем, как ты говоришь, висеть будет, что люди скажут? Гляди-ка, он тыквы ворует, а его имя на церкви красуется. Нет уж, вы меня в это не впутывайте… Я еще парочку тыкв стянуть хочу. Мое имя на могильном камне напишут, с меня этого вполне достаточно.

Дани Лукач нетерпеливо выслушал его и сказал:

— Берци! Я думаю, нам надо записаться в коллективное хозяйство.

— Когда ж с тобой такая великая перемена произошла?

— Я никогда не говорил, что не надо записываться. Спешить, говорил, не нужно. Погодим, чего людей тревожить понапрасну? Но раз уж начали… Весной и я запишусь. К тому времени все с домом улажу, расширю его…

— Это хорошо. — Берци вынул из воды ногу, поднял ее и стоял перед Лукачем так, будто приготовился лягнуть его в живот. Взглядом он искал полотенце. — Я тоже говорю, надо записываться.

И, вытирая ноги, он очень спокойно начал рассказывать Дани Лукачу:

— Я ведь, помнишь, в свое время и тебе говорил, и сыну твоему. Как мне в такое серьезное дело ввязываться, в коллективное хозяйство вступать? Человек я больной. Ну вступлю, так что ж, у людей дел других нет, как все время бегать ко мне да спрашивать: что с тобой, какая беда приключилась? Нет, этого я не хотел. Коли я запишусь, значит, такое ореховое дерево посажу, ветки которого не мне тень давать будут. Иштван как-то сказал: ради завтрашнего дня жертвы нужно приносить. А мне мало чужого счастья да радости, коли самому ничего не достанется. Детей у меня нет… так на что жертвы-то? Так я думал.

— Плохо думал! — сказал Лукач, и в голове его мелькнуло: если друг так начал, как же теперь с ним сладить? Он совсем было отчаялся, но Берци продолжал:

— Потом я передумал.

— И хорошо сделал. — У старика появилась надежда.

— Поглядел на себя, бегаю все, мечусь с больной печенью да почками. В коллективном хозяйстве у меня работа поспокойнее будет. Нас всего двое, мне и без добавок с лихвой хватит нормы, что я как дневной сторож выработаю… И ведь нам не только зерно дадут, но и деньги, и вино, и фрукты, и сахар… У меня там все будет.

— Это точно, все! — усердно кивал головой Дани Лукач. — Тебе срочно нужно записаться.

— Вон на столе заявление лежит. Сегодня утром подписал, с женой мы договорились. У нас все в порядке! Бери его и неси Иштвану.

Дани Лукач молча взял бумагу и не пошел, а побежал с ней домой. Он не помнил, когда еще чувствовал такую радость и удовлетворение. «Ну, умники, где вы там? Задание-то я выполнил!»

Иштвана он дома не застал. Жене похвастался своей победой:

— Я Берци Дудаша вовлек! Теперь пойду еще парочку вовлеку, пусть не говорят, что от меня никакой пользы.

Он снова направился в село, чтобы отыскать сына, однако нигде его не нашел. Один его видел здесь, другой там, Иштван все что-то мужикам доказывал, кто его знает, где он теперь. Старик побрел на колокольню и там болтался до полудня возле Шаламона, который чинил часы.

Из-за этой починки в селе большой переполох вышел.

Шаламон для пробы сначала молотки прицепил и то одним, то другим ударял по колоколу. Люди решили, что пожар где-то занялся, кто поближе жил, все в воротах собрались, ребятишки с криком и шумом карабкались на лестницу, а звонарь метлой сгонял их, чтобы грязи в божий дом не натаскали.

Дани Лукач сидел в окне и с высоты колокольни, улыбаясь, следил за суматохой, которую они сами же и вызвали.

— Когда часы зазвонят? — спросил он у Шаламона.

— Это, сударь мой, большой работы требует, так запросто не делается, — с достоинством ответил Шаламон и закурил цигарку. — Гляньте вниз, как бы детишки мой мотоцикл не перевернули. Послушайте, вы здесь со мной не останетесь, чтобы помочь?

Старик с радостью принялся помогать Шаламону. А тот, стараясь его удержать, рассказывал, сколько удивительных часов повидал он в жизни, и, снова предложил, коли они пожелают и уплатят столько денег, что ему на теленка хватит, установить в окне святого, ангела либо дьявола, который в двенадцать часов кланялся бы сельчанам.

— Народ не просил, — сказал Лукач.

— Нужно разъяснительную работу провести.

— Она сейчас на другое направлена.

— На что?

— На коллективное хозяйство.

— Это тоже надо. Коллективное хозяйство — дело серьезное, — кивал головой Шаламон. — Но когда есть святой, который из окна кланяется, большая это радость людям.

— Ну, это пусть церковь сама решает.

Так они беседовали в полном согласии. Уже обеденное время пролетело, когда Дани Лукач вспомнил, что начинается партийное собрание.

О проделанной работе он отчитывался последним.

— Слово товарищу Лукачу, — сказал Иштван, испытывая мучительную горечь.

Старик, не вставая из-за стола, как это делали другие, очень самоуверенно и коротко сказал:

— Я вовлек Берци Дудаша.

Все изумленно молчали и смотрели на него, как на курицу, которая вдруг закукарекала.

И тогда попросил слово сельский колесный мастер Карой Бенедек. Нерешительно и стесненно он начал:

— Товарищи! Мне трудно говорить о том, что такой пожилой человек, как товарищ Дани Лукач, сказал неправду партийной организации, но… Берци Дудаша сагитировал я. Я спрашивал Дудаша, приходил ли к нему Дани Лукач. Тот ответил: не приходил. Три дня я убеждал и его, и жену. Наконец он сдался. Поэтому мне странно сейчас слышать то, что сказал Лукач.

После колесного мастера попросили слова еще двое, каждый из них тоже разговаривал с Берци Дудашем, им он тоже обещал вступить. Кто ж тогда вовлек его в коллективное хозяйство?

— Вступительное заявление Дудаша у меня! — упорствовал Дани Лукач.

— Тогда расскажите нам, как вы его убедили. Что вы ему говорили? — спросил скромный колесный мастер.

— Это мое дело! — возмутился старик.

— А мне известно, отец, что, когда вы пришли к Дудашу, он уже подписал вступительное заявление, — перебил Иштван и опустил голову, стыдясь за отца. Он не помнил, чтобы Лукача когда-либо ловили на лжи.

И тут все заговорили сразу. Каждый вспоминал, сколько людей ссылалось на старика, не желая вступать в коллективное хозяйство, говорил, что, если бы тот не упрямился, человек шестьдесят уже подали бы заявление. Один из выступавших даже вину за собственную скверную работу на него свалил.

— Из-за тебя у меня ничего не выходит! Многие середняки, с которыми я говорил, на