Современная румынская повесть - Захария Станку

А у него даже часы исправлять охота пропала. Он чувствовал себя одиноким и покинутым.

* * *

Дома он до вечера просидел на крыльце. К жене не обращался, на вопросы ее не отвечал. А когда немного отошел, принялся бормотать, ворчать, курить да сердито поплевывать. Жена испугалась: уж не лопнуло ли у него чего в голове, может, мозги повредило?

— Дани, голубчик, болит у тебя что?

— Нет.

— Обидели тебя?

— Нет.

— Наказали?

— Нет.

— Скажи ты что-нибудь, скажи, не томи мое сердце!

— Занимайся своим делом.

— Дани, голубчик! Из-за коллективного хозяйства?..

— Да…

— Записался бы, не сердил бы их!

— И ты начинаешь? Занимайся своим делом, а не то как двину промеж глаз…

Так грубо он никогда с женой не разговаривал. Старушка, услышав это, испуганно взглянула на него, словно в Лукача дьявол вселился, и отпрянула. Какое-то время она безнадежно вздыхала, поглядывая за ним из дому, смотрела на неподвижную широкую спину, склоненную, понурую голову. Позднее, когда зазвонил колокол, она надела черную юбку, вытащила псалтырь и отправилась в церковь. И пока несколько ребятишек и старух, подлаживаясь под ужасающе фальшивые звуки органа, тянули псалом, она, склонив голову на холодную дубовую скамью, молилась. Бормотала бессвязные слова, хотела поведать господу, что сидит, мол, ее муж на крылечке, и, коли видит его добрый боженька, пусть пошлет ему утешение и покой. У нее было только одно-единственное желание, и она все повторяла: «Пошли ему покой, господи, покой пошли!»

Когда псалом петь закончили и последние звуки органа затихли, молодой пастор в очках, оправив шелестящее черное облачение, благоговейным, тихим голосом произнес начало молитвы: «Да поможет нам бог, отец, сын и святой дух, вся святая троица, аминь!» Старуха с тяжелым, разрывающим сердце вздохом подняла на него глаза. На мгновенье она почувствовала, будто в псалме поется о ее горе, ей посылается утешение, и вырезанные из камня ожившие ангелы машут ей крылами, и пастор от ее имени говорит все то, что она могла лишь невнятно бормотать, припав к скамейке. Горло у нее перехватило, и, глотая слезы, она слушала слова апостола Павла. И хотя слова вовсе не совпадали с ее судьбой, она представляла, что невидимый бог сверху, со звездной высоты, смотрит на нее и, если до сих пор часто забывал о ней, теперь поспешит ей на помощь и водворит в доме мир и согласие. Проповеди она не поняла, но мягко и прочувственно звучавший голос пастора навеял на нее истому и, казалось, успокоил ее. На короткое время она забыла о Дани, об Иштване, о домашних неурядицах, чувствовала лишь, что сидит на скамье и отдыхает, и ноги у нее не болят, и не ноет поясница, ох, вот хорошо бы просидеть так много дней, а то и недель.

Но как всегда — стоило лишь ей присесть отдохнуть, и ее начинали одолевать заботы, благостное настроение, навеянное молитвой, улетучилось. Глянув в сторону, она увидела, как соседка рядом с ней дремлет и голова ее то и дело падает на грудь, услыхала, как сзади, за каменными колоннами, проказничают дети, заметила, как парни из хора кидают цветами в сидящих на скамьях девушек. И она неожиданно отрезвела. Ей вспомнился Дани.

«Я тут сижу, а он, упаси бог, дома чего над собой сотворит». И пожалела, что пошла в церковь. Захлопнула псалтырь, ей захотелось уйти. Теперь проповедь казалась бесконечно длинной, скучной и непонятной. Поторопить бы пастора, чтоб сказал наконец аминь да сошел с кафедры, у нее мужик дома один остался, большая беда приключиться может, не дай бог, еще жизнь свою порешит. Эта мысль так ее напугала, что, едва только кончилось богослужение, она с колотящимся сердцем помчалась домой.

Старика на крыльце не оказалось.

— Ой господи, да куда ж он подевался! — И, проклиная себя, она принялась его искать.

Вбежала в дом, оттуда в сарай, из сарая на чердак, потом снова в дом и, замирая от ужаса, так тихо, что, если бы старик и сидел где-нибудь рядом, все равно бы не услышал, позвала его:

— Дани, Дани, где ты? Куда подевался?

Наконец она вспомнила о соседях. Едва добежала до забора: так ноги тряслись.

— Не видали моего старика? Он тут был, когда я уходила.

— Он к Берци Дудашу направился. Велел вам сказать.

— К Берци Дудашу?.. — Она начала приходить в себя, села на крыльцо и все приговаривала: — Ой, да как же я напугалась, господи, как я напугалась…

Берци Дудаш жил в северной части деревни у трех холмов. Лукач приблизился к его дому, уселся неподалеку на охапку сухой соломы и огляделся: дома ли Берци? Упрямство его сейчас вытеснило все другие чувства. «Вот назло им докажу! Заставлю Дудаша вступить!»

Он продумал, как скажет: «Вступай, Дудаш, а я за тобой вслед. У тебя нет сына, у которого длинные ноги ночью с топчана свешиваются, и не обижал тебя никто».

Лукач долго сидел в нерешительности на охапке соломы, перебирая в уме всякую всячину.

А между тем заходящее солнце снова ярко засияло и залило светом село. В доме культуры звучала музыка, по улицам и подсыхающим тропинкам потянулись к клубу вереницы людей. Старик знал, что Иштван тоже там, а когда соберется много народу, он легко вспрыгнет на сцену, откинет назад светлые волосы, синие глаза его слегка повлажнеют от волнения, он взмахнет рукой, призывая к тишине, и скажет, что вот, мол, люди, собрались вы сюда повеселиться, но давайте сначала о серьезных делах потолкуем. Вы знаете, начали мы коллективное хозяйство создавать… И будет говорить, объяснять, как когда-то, во время первых выборов, это делал он, Дани Лукач…

«Мели, мели, я теперь для вас ничего не стою!» Его охватила зависть, и он снова представил, как все удивятся, когда он доложит партийной организации, что Берци Дудаш подал заявление о приеме.

Возле дома Дудашей возникло какое-то движение. Сначала Лукач заметил жену Берци. Она выгоняла метлой кошку и бранилась. Испугавшись, что его заметят и позовут в дом, а он еще не совсем готов к агитации, старик отошел подальше, к другому холму, и оттуда стал наблюдать за фруктовым садом Дудаша. Вскоре он увидел, как Берци вышел из дома, проворно залез на низкорослую сливу и, посвистывая, принялся ее трясти. «Здорово лазает, даром что печень больная», — подумал Лукач и отвернулся, чтобы друг его не заметил.

— Дани! Ты что там сидишь, глаза на восток уставил? — крикнул ему Дудаш.

— Просто так.

— Иди сюда, нечего там сидеть!

— Иду, иду, чтоб тебе шею свернуть!