Современная румынская повесть - Захария Станку

class="p1">Все село зашевелилось, задвигалось, но мысли Дани Лукача витали только вокруг часов. Группа членов Союза молодых рабочих с молодым учителем во главе тащила ведра и малярные кисти к мельнице, где они писали на деревянном заборе лозунги, призывавшие колеблющихся вступать в коллективное хозяйство. Директор дома культуры — низенький толстый человечек — бегал за цыганами, уговаривая их после полудня встретить музыкой танцевальную группу из коллективного хозяйства соседнего села. У кооперативной лавки стояли по-праздничному одетые мужики и с огромным вниманием слушали доклад рабочего дорожного участка о том, что общее хозяйство предсказано еще в Библии.

— Во-первых, — ораторствовал он, — не забывайте, что Иисус сказал: первые станут последними, а последние первыми. Это он угадал, ведь кулаков-то мы потеснили. А в другой главе сказано, что наступит время, когда всю работу будут выполнять вместе, ибо так и древние христиане жили.

Осведомленность дорожного рабочего поразила крестьян чрезвычайно. Качая головами, они говорили, что будет очень жаль, если в ближайшем будущем выберут епископом не его.

У дома звонаря молодежь, ожидавшая утреннего богослужения, со смехом громко читала текст огромного, со скатерть величиной, бумажного листа, прикрепленного к воротам. Дело в том, что одному агитатору пришла в голову мысль приклеить к воротам звонаря плакат с надписью: «Вступай и ты, слуга божий!»

Звонарь не посмел сорвать его, однако под крупными буквами чернильным карандашом приписал: «Марайте ворота своей мамаши. А мои не трожьте!» Кто-то ему ответил: «Катился бы ты к своему господу богу в рай, чучело остроголовое». — «Отец твой остроголовый, а не я», — ответил звонарь. Его жена, когда увидела, что молодежь хохочет у ворот, выскочила и сорвала бумагу.

— И не совестно вам? Вступит он, когда пожелает, и нечего наш забор пакостить!

А Дани Лукач стоял, поглядывал вокруг, и все его мысли были заняты Шаламоном. Когда будут готовы часы, когда мастер их соберет, когда они зазвонят? Вдруг он вздрогнул, вспомнив о собрании.

Бегом припустился к народному совету.

Встретили его ледяным молчанием.

Все стулья были заняты, и Лукач стоя выслушал холодно звенящие слова Иштвана.

— Отец… Товарищ Лукач… все члены нашей партийной организации записались в коллективное хозяйство. Между нами нет разногласий. Село мы разделили на участки, за каждым закреплен член партии. Лишь один член партии не ведет организационную работу. Вы, отец… Товарищи поручили мне еще раз спросить у вас на этом собрании: вступите вы в коллективное хозяйство или будете продолжать порочить нашу честь?

— Отвечайте, товарищ! — проворчал Ковач, вытирая вспотевший лоб.

— Пока погожу.

— Лежит он поперек нашего пути, — произнес кто-то.

— Преступления я не совершал. Если считать преступлением, что все свои дни и ночи партии отдавал, то… то что мне говорить?

— Отобьешься от нас, товарищ, а потом сам господь бог тебе не поможет назад прибиться.

— Ничего, придет время — догоню вас.

— Скажи нам, Дани, — громко спросил председатель народного совета, — ты согласен с линией партии?

— Согласен. И всегда был согласен.

— Врешь! Коли был бы согласен, не воротил бы нос. Что за согласие такое, когда говорят одно, а делают другое?

— Вы меня не позорьте! — Старик даже захрипел, и губы у него задрожали. — Мне да такие обвинения… Как вы смеете?.. Когда я врал?

У Иштвана, который видел, что перепалка с отцом может плохо кончиться, вдруг родилась неожиданная идея:

— Товарищ Ковач! У каждого из нас есть задание. Дадим задание и моему отцу. Пусть он вовлечет в коллективное хозяйство Берци Дудаша.

— Он вовлечет? Да кто его слушать станет?

Все оживились и принялись обсуждать, можно ли поручать Дани Лукачу подобное задание.

— Пусть сам убедится, что остался в стороне от партийной работы. Что ни в чем нельзя на него положиться.

— А потом отчитается в проделанной работе.

— Хороший ему будет урок!

— Не могу я за это взяться! — испугался старик и, сверкая глазами, обратился к сыну: — Хотите из меня посмешище сделать? Честь мою хотите замарать?

Тут уж и Иштван не выдержал, кровь ему в голову кинулась.

— Товарищ Лукач, план работы партийной организации должен быть выполнен. Вам дано задание. И покончим на этом. А как вы его осуществите, сами подумайте. Собрание считаю закрытым.

Председателю его тон понравился. Выходя из конторы, он подмигнул Иштвану: «Это могло и раньше прийти нам в голову. Попал старик в переплет!»

Дани Лукач не заметил, как остался один в пропахшей табаком конторе. Теперь свободных стульев было много, и он опустился на один из них. Старик был потрясен холодностью Иштвана. Ему было обидно, что, уходя, никто ему ничего не сказал — разобрали свои шляпы, шапки и ушли, оставив его одного в полном замешательстве. Обычно его всегда пропускали вперед, Иштван помогал ему надеть пиджак в жару, если они сидели на совещании в рубашках. Когда он начинал говорить, воцарялась тишина; если не выступал, люди с уважением спрашивали, что он думает по тому или иному поводу. Они с интересом относились и к его речам, и к его молчанию. Когда он входил и оглядывался, ища стул, молодые уступали ему место. Его называли дядюшкой Дани, а теперь даже Иштван, обращаясь к нему, сказал «товарищ Лукач».

«Скажи на милость! Чтоб их черт побрал! Товарищем Лукачем величают! Не нынче-завтра господином Лукачем нарекут, а то еще сельским реакционером». Он долго ждал, что кто-нибудь вспомнит о нем: «Люди, старого-то воеводу одного бросили, шапки перед ним не сняли!» И они вернутся, чтобы примириться, утешить его, а он им скажет, что у бедняги Иштвана ноги с короткого топчана свисают, надо сыну дом построить, не может он, Лукач, сейчас землю в коллективное хозяйство отдать, деньги за проданную половину хольда на верху полки рядом с тарелками лежат, что ж теперь будет, коли об этом узнают? Многие жадные, подозрительные люди скажут: ежели Лукач так сделал, то и мне дозволено, распродадут все, ведь они-то великих перемен не осознают. Не знают, что продать землю только он право имеет, потому что делает это ради единственного сына, ради его покоя, хотя сын того и не заслуживает. Нет в нем понимания.

«Раз вы со мной так поступаете, увидите, с кем связались. Вот назло вам не вступлю!»

Однако никто за ним не вернулся.

И впервые сердце Лукача пронзило сознание того, что, хотя в глазах Берци Дудаша, Можи Секея, Михая Сиксаи и всех, кто с ними, авторитет его растет, в партийной организации прежнее его величие тускнеет, блекнет. Сначала его позолотили, будто икону, а потом все соскребли. И те, кто до сих пор по нему равнялся, теперь в другую сторону смотрят,