Современная румынская повесть - Захария Станку

И он снова двинулся в поле.

Иштван подробно продумал, что скажет Сиксаи: живут, мол, они на отшибе, словно изгнанники. Выйдешь во двор, кругом будто пустыня. Слева голое поле кирпичного цвета, на котором даже зайцу распластаться пришлось бы, чтобы хоть одну травинку сгрызть, напротив бесконечные поля кукурузы, справа лесок чахлых акаций, в котором скандалят сороки да вороны, а за спиной склон горы, покрытый терновником и ежевикой. Нигде ни души, с кем бы можно было поделиться горем либо радостью. Нигде ни дома, окна которого вечерами светились бы, оповещая о близости человеческого жилья. Идут недели, месяцы, и никто, кроме официальных лиц, не переступает их порога. Воскресенья мешаются с буднями, никто у них даже горячих углей не попросит, и они ни к кому ни за чем не обратятся. В рождество дети не поют коляды под их окнами, и на именины никто их не поздравит.

Их будто на край света забросило. Здесь лишь ветер свистит да вороны каркают. Зимой, когда выпадает много снега, природа точно хоронит их. Из двери дома тропинки ведут лишь к хлеву, колодцу и овчарне. До весны все они коптятся в душном маленьком доме, как шкурка от шпига. Пусть хоть мир перевернется, им все одно, даже глазом не моргнут.

«Хорошо, кабы сказал им кто, — думал Иштван, — что такая жизнь даже законом возбраняется. Отправляются по утрам из дому, а вечерами каждый из них тащит домой что-нибудь чужое на спине. Кормовую тыкву, охапку сухих стеблей, пук зеленой кукурузы для скота… Старуха на полях народного совета листья с подсолнухов обрывает для уток, поросята в чужой картошке роются, корова кукурузные початки объедает, собаки день-деньской за зайцами гоняются, а это ведь запрещено, собакам на шею колодки велено вешать.

А дети! Сначала в школу записываются, но никто из них, как по чести положено, ее не кончает. Один к овцам, другой к коровам приставлены, знай себе смотрят большими печальными глазами, а завидят со стороны села чужого, умолкнут, взъерошатся, будто дикие кошки, и, коли обратишься к ним, лишь носами шмыгают».

Так собирался Иштван доказывать Сиксаи убожество его существования. А когда после доброго получаса ходьбы он оказался поблизости от дома упрямого мужика, три басовитые дворняги набросились на него с заливистым лаем, от которого, казалось, небо зазвенело. Хватил он с ними беды: вертелся направо-налево, уклоняясь от собак, швырял в них комья земли, стараясь держать подальше от своих икр. На холме появился невысокий крепкий парень с голыми руками — старший сын Сиксаи. Некоторое время он подозрительно приглядывался к тому, как Иштван сражается с псами, потом, заложив в рот пальцы, сильно, как умеют чабаны, свистнул и крикнул:

— Э-э-э! Куш! Эй!

Собаки еще дважды обежали вокруг Иштвана, затем, словно мохнатые телохранители, уселись возле своего хозяина и оскалились на чужого. Иштван мерил глазами черноволосого парня с подозрительным взглядом и сросшимися бровями, который был моложе его, вероятно, лет на пять-шесть. Маленькие колючие глазки его беспокойно бегали, костлявые черные кулаки он держал у пояса. Литой, плотный, с багровой шеей, парень стоял, словно молодой бычок.

Иштван приподнял шляпу.

— Бог в помощь. Это ты, Ференц? Я даже не узнал тебя…

Ференц пробурчал что-то низким голосом и бахилой пнул одну из собак:

— Пшла!

Иштван протянул ему руку. Тот неохотно пожал ее и молча пошел впереди него в сторону расположенного за холмом дома.

— Отец! — крикнул он. — Тут нашу землю захватывать пришли!

— Как это захватывать? Ты что болтаешь? — раздраженно спросил Иштван.

— Рази ты не за тем явился, чтоб нашу землю забрать?

— Нет! Не за этим.

Парень остался на холме. Сиксаи долго не появлялся.

«Они меня принимают, будто судебного исполнителя, — с горечью констатировал Иштван. — Совсем озверели».

Он огляделся: просторный, без изгороди, двор в лужах завален мусором. Возле хлева — мякина, сухая солома, стебли, навозная жижа, у стены лежат перепачканные кормовые тыквы. Возле колодца в грязи валялись две свиньи, на обрыве пасся теленок, помахивая хвостом, загвазданным в навозе. Собаки спустились с холма, улеглись у копны сена и, ворча, следили за каждым движением Иштвана. На ветхом низком срубе колодца сидела девчушка лет десяти с перемазанной мордашкой, в суконном пальто до колен. Большущими глазами она уставилась на Иштвана. Под навесом, испуская острую вонь, сушились две овечьи шкуры.

Наконец из дому вышел Сиксаи.

Без пиджака, в узких грязных суконных чулках он казался еще более высоким и худым. Голова наголо острижена, на круглом разгоряченном лице влажно и беспокойно поблескивали серые глаза.

— Добрый день! — поздоровался Иштван.

— И вам добрый! — Сиксаи смотрел в сторону и руки секретарю не протянул. — Насчет земли пришел?

— Поговорить с вами хочу.

— Нечего со мной говорить. Что ты за горло меня хватал, я позабыл. Может, ты с отцом и не снюхивался. И я сердит был, и ты разозлился. Я на казенных людей руку не поднимаю.

Он сказал это потому, что все еще боялся: а вдруг Иштван нашлет на него милиционеров? Кто-то его напугал: «Ты на партийного человека с ножом хотел броситься, теперь беды не оберешься, Сиксаи». Но что касалось обмена земли, он оставался непреклонным и, внезапно снова разгневавшись, сказал:

— Напрасно вы по мою душу ходите и зря в совет вызываете. Землю я не отдам.

— Мы вам такого же качества землю дадим вместо этой.

— Мне чужая не нужна. Мне мою надо. Что ты тут видишь, все моими руками сделано. Я тут работал. А те восемь хольдов моего младшего брата, ты же знаешь, он больной человек, ему помогать надо. Мы меняться не станем.

— Но вы со своей землей в поля наши вклиниваетесь.

— Поищите себе землю в другом месте.

— И все же мы проведем землеустройство!

— Попробуйте. Видал парня на холме?

— Видал.

— Так вот, у меня таких еще четверо. И мотыги у меня есть и топоры. Кто на мою землю ногой ступит, живым домой не уйдет! Учтите это. А я сяду в тюрьму.

У Иштвана пропало желание говорить Сиксаи о том, что он придумал дорогой. Он лишь кратко заметил:

— Что ж, тогда пеняйте на себя. Сами ответите за последствия.

Сиксаи испугался и смягчил тон:

— Коли не сейчас, то потом я с вами договорюсь. У меня ведь жена, да мать, да сыновья. У них тоже права есть, а они не соглашаются.

— Дядюшка Сиксаи, не считайте меня придурком. То вы на жену ссылаетесь, то на мать, то на сыновей. Жена все на вас сваливает, мать на сына, сын