Современная румынская повесть - Захария Станку

я помог ему. Тут я себе жену нашел, она всегда мне верной была. И сейчас верная! Ради нее и часы исправлю. Будут они регулярно отбивать четверть часа, половину, три четверти. Если для вас это не много. Ведь я могу сделать, чтобы они только раз в две недели отзванивали, — добавил он, пренебрежительно улыбаясь.

— Пусть звонят, как раньше! — сказал преподобный отец. — Все пускай по-старому останется.

— Я еще могу сделать, чтобы они по праздникам народ музыкой будили, но этого вы оплатить не сможете.

Его преподобие вытер очки, искоса поглядывая на Шаламона, и заявил, что делать из божьего дома карусель он не позволит, следовательно, и в музыке необходимости нет. Правда, его отец, упокой господи душу безгрешную, видел в Праге, как в полдень в окне башни показываются апостолы… Но там совсем иная церковь.

— Апостолов и я могу заставить появляться, но сейчас материала подходящего нет, — холодно сказал Шаламон и, отвернувшись от пастора, перевел беседу на другую тему. — Я приеду с ослом, увезу весь этот хлам и фисгармонию в придачу. Сладились, ваше преподобие?

В этот момент в дверцу на колокольне просунулась голова Иштвана:

— Пойдемте домой, отец.

— Подожди, сын, не видишь, что мы договариваемся?

— Договаривайтесь и идемте.

Иштван проглотил раздражение, не хотелось ему грубить отцу в присутствии попа. Затем, когда те заключили сделку, они вместе с отцом отправились домой.

Жена Лукача, уставшая от целого дня стирки и уборки, стояла в воротах с глечиком простокваши в руках. Это была маленькая синеглазая старушка с моложавым лицом и вечно тревожно поднятыми бровями. Она так и жила в постоянной тревоге и не понимала ни сына с его вечным беспокойством и занятостью, ни мужа с его заботами о башенных часах; не могла постичь, отчего они так много спорят о политике. Про себя она часто изумленно бормотала: «Господи, в какую круговерть мы попали!» И если могла, мирила отца и сына. Выйдя во двор, прислушивалась к тому, что происходит в доме, и, заслышав первое громкое слово, тут же вбегала в дом и совала Иштвану в руки ведро:

— Поди принеси водицы!

А старику бутыль из-под керосина:

— Сбегай в кооператив! Не видишь, лампа пустая!

В иное время, когда и вода была, и керосина хватало, а старик стучал кулаком по столу: «Нет, не запишусь!», она принималась торопливо пересказывать сельские сплетни, лишь бы отвлечь их от спора. «Ой, Дани, знаешь, чего я слыхала? — говорила она ласковым, заискивающим голосом. — Просто диво…»

Чего только она не придумывала, несмотря на свою усталость, чтобы их утихомирить! Мучилась, металась между ними двоими, никогда не зная, кто из них прав. Сначала она была на стороне мужа и даже сердилась на Иштвана: чего он все отца поучает?

— Некрасиво, сынок! Нас у отца дюжина была, но, стоило ему лоб нахмурить, никто и пикнуть в углу не смел. Отец старше, умнее, его нужно слушаться.

Однако позднее, когда она стала смутно понимать, что Иштван и жизни не представляет без своих огромных планов, когда убедилась, что ее сына ничто не заставит свернуть с избранного пути, она растерялась и хотела лишь одного, лишь об одном молилась: чтобы они хоть уважали друг друга.

Теперь она высматривала, идут они рядом или кто-то поодаль. Когда они шли один за другим, она чувствовала — быть беде. Старик ворчит, идя впереди, а Иштван, шагая вслед, так и пышет гневом.

Солнце уже зашло, но, когда мужчины показались в воротах, она успела увидеть в глазах Иштвана признаки грозы. Она умела хорошо читать по их лицам, однако второпях никак не могла придумать, кого из них куда послать. Мать молча прошла за ними в дом. Зажгла лампу и, хотя ей нужно было сбегать в сарай за дровами, не отходила от них. Она попыталась отвлечь их разговором об ужине.

— Я принесла свежей простокваши. Там такой толстый слой сметаны. Сварю-ка я к ней мамалыги с творогом. Ладно, Иштван?

— Ладно.

— Хорошо, Дани?

— Хорошо.

— Иштван, принеси-ка немного дров.

А когда парень вышел, начала утешать старика:

— Снова вы сцепились. Оставил бы ты его! Пройдет. Не вешай голову-то…

Когда Иштван пришел с дровами, она послала старика запереть курятник. А сама принялась пенять сыну:

— Лучше б о том подумали, что сухих стеблей кукурузы да подсолнечника нарезать нужно.

— Нарежу, мать. На рассвете схожу и нарежу.

— И не ссорьтесь вы.

— Мы не ссоримся. Просто я не хочу, чтобы мы дудели в разные дуды.

— Оставь, сынок, пускай каждый в свою дудит.

— Раз мы одно дело делаем, нечего в разные стороны тянуть.

Вернулся старик.

Он был таким большим, что в маленьком домике будто сразу стало темнее. Сев к столу, Лукач принялся нервно теребить усы и временами одним глазом поглядывал на Иштвана. Тот мрачно смотрел перед собой, потом закурил, пуская большие кольца дыма. Он вертел головой вслед подымавшемуся вверх дыму и разглядывал все четыре угла комнаты так, будто его в ней заперли. В напряженной тишине старуха тревожно суетилась возле очага и все никак не могла придумать, что им еще сказать. Вдруг ей вспомнилась фотография, которую она нашла во время уборки у младшей сестры за шкафом; Она долго раздумывала, стоит ли упоминать о ней Иштвану? Если разговор заходил об Агнеш, Иштван всегда грустнел, поэтому мать никогда о ней не заговаривала. Теперь, чтобы сблизить их, хотя бы даже огорчив сына, она сказала:

— Я нашла у твоей тетки фотографию. На ней ты и Агнеш. Господи, какие вы там оба красивые! Держитесь за руки, и даже платок в ваших руках разглядеть можно. Агнеш глаза опустила, наверно, солнце ей в лицо било. А ты прямо смотришь, будто что-то на небе увидал… Я выпрошу у сестры эту карточку. В рамку вставим.

Сердце у нее щемило из-за того; что она завела об этом разговор. Даже слезы на глазах показались. Иштван положил голову на ладони, сигарета, зажатая в пальцах, потухла.

— А я во сне ее видел, — помолчав, тихо произнес старик. — И сейчас ее смех у меня в ушах звучит. Она двор подмела, а потом будто растворилась в пыли.

Они вновь замолчали. Старуха вытирала слезы. Иштван вышел на крыльцо, оперся о косяк и смотрел на мерцающие блестящие звезды, пока не сварилась мамалыга с творогом.

Сначала ему хотелось сказать отцу, что, если они не договорятся относительно коллективного хозяйства, он уйдет из дому, чтобы никто не мог его обвинить, будто он хочет обмануть людей. Но когда речь зашла об Агнеш, об