Современная румынская повесть - Захария Станку

Деньги он тщательно завернул в газетную бумагу и сунул пакетик за балку возле лампы. Потом ему подумалось, что от тепла они могут загореться, и он перепрятал их на самый верх полки с тарелками.

* * *

Едва мельница затарахтела, как возле плетеных корзин поднялась толкотня. Старый мотор пыхтел во всю мочь от великого усердия, перемалывая зерно. На просторном дворе, заваленном соломой и навозом, раскинулся настоящий лагерь из телег, а внутри, в помольной, в душном, пропитанном мучной пылью воздухе, ожидали своей очереди люди, сидя чуть ли не друг на друге. Вверху у корзин, в уголках потемнее, парни-подростки толпились возле молодок, тех, что посговорчивее. На лестнице сидели пожилые крестьяне. Они покуривали трубки, цигарки, спорили о политике, жаловались на погоду. У весов мельник ссорился с мужиком, который всем доказывал, что его обжулили; одни бегали за мешками, другие закусывали, весело подшучивая.

Иштван подтащил свой мешок к корзине, прикинул, когда подойдет его очередь, и присел к старикам на лестницу. Они тотчас завели полный намеков разговор о том, где кому землю дадут при размежевании, кому на горе достанется, кому в долине, а кому и вовсе за тридевять земель.

— Не об этом сейчас думать надо! — махнул рукой Иштван. — Важно коллективное хозяйство создать.

К ним подошел долговязый мужик с длинным носом и большими ушами. Он сказал Иштвану:

— Ты бы о коллективном хозяйстве лучше помолчал.

— Это еще почему?

— Хоть мы на полях надрываемся, но господь нас умом не обидел. Думаешь, люди не понимают, чего ты хочешь?

— Чего я хочу? Того же, что и остальные: коллективное хозяйство хотим создать. Пахать тракторами, работать машинами, чтоб жизнь легче была. Вот чего я хочу. А что ваши родичи кулаки болтают, нас тем не запугать. Мы это дело начали и продолжать будем, а то и браться не стоило. Вон вецкейский горный склон — там виноградник будет. В долине мелегкутской фруктовый сад заложим. На месте вадашских лугов, камышом поросших, рыбный пруд устроим. А где большое гумно — его нам народный совет посулил, — птичий двор заведем. И свиней откармливать станем… государство кредиты нам отпустит, породу скота улучшим. Наши овцы никуда не годятся, из их шерсти и варежки не свяжешь. И коровы, что по три литра молока дают, да и то жидкого, без сливок, не коровы вовсе. Поняли, как у нас будет, дядюшка Сиксаи?..

Иштван умаялся, перечисляя планы, а хотелось ему еще продолжить, так сильно его задели слова Сиксаи, знал он, на что тот намекает. Чувствовал — сейчас речь об отце зайдет, нужно взять себя в руки, ведь им уж не раз, в особенности когда он был на людях, овладевали жестокая, мучительная неуверенность и беспокойство.

Сиксаи почесал за ухом и хотел что-то сказать, но Иштван, чуть помешкав, все же опередил его:

— Дядюшка Сиксаи! Было время, никого не удивляло, когда кто-нибудь хватал поросенка, ставил на телегу клетку с курами, собаку сзади привязывал, звал детей и говорил: поедем отсюда куда глаза глядят, хоть в лес, хоть в преисподнюю. Два барона, трое помещиков, его благородие да мельник, а еще два лавочника, восемь кулаков, каждый из них тут господом богом был, не очень-то при них проживешь. Но теперь мы здесь хозяева, в наших руках и нож, и хлеб. Для чего ж теперь-то разбегаться? Для чего…

— Не об том говоришь! Ты об отце своем скажи! — перебил его Сиксаи.

— Для чего от людей в пустыню бежать?

— И отец твой этого хочет…

— Отец в пустыню переселяться не собирается!

— Я-то знаю, что говорю. Мне все известно.

Пришлось ему прямо в глаза взглянуть.

— А ну, что вам известно? Послушаем!

— Ты с отцом договорился, что вступишь, все одно у тебя ничего нет, земля-то на него записана, а он в коллективное хозяйство не запишется, вот потом вы над нами вволюшку и посмеетесь. Хе-хе! Эдак легко говорить! Так-то и я бы вступил, куманек. Запишу тещу — и дело с концом! Отец твой секретарем был, большой партийный начальник, он знает, надо записываться или не надо. Ловко вы меж собой роли-то поделили!

— Замолчи, не такой Иштван человек! — перебил его кто-то.

— Не такой… какой бы ни был! Мне сказки рассказывать нечего, знаю я, чего он таит, — орал Сиксаи. Мысль о том, что землеустройство уже на первой скорости приближается к его саду, еще больше обозлила его: — Ты мне о коллективном хозяйстве не поминай! Я этого не люблю! Карты на столе тасовать положено! А не под ним!

Побледнев и кусая губы, Иштван смотрел на стоящего перед ним мужика, который сердито жестикулировал. Сам он сидел на лестнице, словно патрон, зажатый в обойму, готовый выскочить при нажиме курка.

— Послушайте, дядя Сиксаи! — Он пытался сдерживаться. — Вам известно, что размежевание как раз там пойдет, где вы наследство хотите получить от своего кулака родича и где сейчас ваши куры да свиньи как хотят пасутся да роются… Потому и цепляетесь к моему отцу. Вовсе не из-за того, что обидно вам, почему он до сих пор не записался. Мне вот на самом деле известно, чего вы таите. И не орите так громко. Полегче… Поняли?

— Вы и сами-то не больно бьетесь за коллективное хозяйство, — тоном пониже продолжал Сиксаи. — Это сверху на вас жмут, а вы люди руководящие, боитесь за свои места.

— Вы нас не оскорбляйте, слышите?

— И поп проповедовать не станет, коли свою долю не получит!

— От кого ж это я долю получил?

И когда кто-то насмешливо фыркнул, Иштван вскочил с лестницы, схватил Сиксаи за грудки и принялся отчаянно трясти его.

— От кого я долю получил? От кого? На куски разнесу да отрубей понаделаю, так вас и растак! Кого вы позорите?

Сиксаи вырвался у него из рук и лихорадочно принялся шарить в карманах, ища нож: он, мол, всех тут порежет, кто до него дотронется. Ножа он не нашел и тогда попытался кинуться на Иштвана с кулаками. Страх перед укрупнением, охвативший Сиксаи, сделал его храбрым, и, если б его не схватили, не миновать бы на мельнице драки. Но несколько человек подскочили к Сиксаи и вытолкали за дверь.

Те, кто уже записались в коллективное хозяйство и с нетерпением ожидали землеустройства, теперь с гневом набросились на Сиксаи, бранили, называли и отсталым, и кулаком, и реакционером, и хомяком, и божьим выродком, хотя знали, что в народном совете признали право Сиксаи на землю и право самому принимать решение, однако стычка его