Современная румынская повесть - Захария Станку

— Почему ты молчал? Почему ничего не сказал старику? Теперь он будет думать, что я на него нападаю, а ты защищаешь. Знаешь, о чем болтают в селе? Кто воду проповедует, пускай вина не пьет. Член партии должен пример показывать. Шесть недель мы трудимся, надрываемся, с ног сбились, а Дани Лукач — великий авторитет, великий борец во времена раздела земли — нос воротит да возится с починкой башенных часов, словно середняк какой. И ты в этом виноват. Слишком ему сочувствуешь. Уразуми ты его, черта старого, вбей в голову, чтоб не становился у нас на пути! Сейчас все сомневающиеся мужики на него ссылаются. Говорят: раз он задний ход дает, то и я задний ход дам. Образумь ты его, вбей в башку!

Иштван, сонный, с вытянувшимся лицом, измученный ночным дежурством у телефона, с тихой улыбкой слушал советы председателя. Рослый светловолосый человек лет тридцати пяти, с высоким лбом, островатым носом и резко очерченным подбородком, он напоминал отца. Подняв на председателя вечно озабоченные и в то же время мечтательные синие глаза, он сказал:

— Дядя Лайош! Отец не враг коллективному хозяйству. Не могу я что-то вбивать ему в голову. Не хочет он пока записываться. Говорит, если его на горящие угли посадят, если исключат из партии, посмешищем сделают, все равно не запишется. Преждевременным считает, беспорядка не хочет, боится ссор, которые начнутся при землеустройстве. Люди его узнали, когда он в свое время землю барона делил. На днях сосед сказал ему: коли ты землю делил, зачем теперь снова ее укрупнять хочешь? Обманул ты нас! Двинулись мы в одном направлении, едва наладилось дело, а вы уж нам дорогу загораживаете: тпру, доехали, давай поворачивай! А ведь жизнь наша, говорит он, в порядок пришла, работаем не на барона, не на барина, не на его благородие. Стекла нам ни железногвардейцы, ни люди Салаши не бьют. Идешь по улице, никто не следит, с какой стороны ты в шляпу цветок воткнул, чтобы за это оплеуху тебе залепить, или по шее дать, или ногой пнуть, как в свое время вахмистр. Дети наши в институтах могут учиться, государство им помогает. Прежде ведь лишь изредка встретишь студента, который бредет с сундучком за плечами к станции с повязкой на рукаве. А нынче они целыми стайками слетаются по весне и разлетаются по осени, словно ласточки. Сельскохозяйственный банк кредиты дает, можно корову купить, теперь по утрам мужик с пустым глечиком по дворам зажиточных хозяев не бродит. Мы руководство выбираем, в доме культуры голосуем, никто нам не диктует. Коли раньше видел ты вахмистра, нотариуса, помощника его либо старосту, шапку ломал и говорил: милостивый государь, ваше благородие, теперь встретишься с руководящим лицом, только и скажешь: привет, Янош, или Михай, или Николае… Старик говорит: у меня нюх хороший. Как сяду вечерком на крыльцо, точно скажу, что ест на ужин сосед справа либо слева. Я тебе так скажу: большую часть моей жизни в нашем квартале картошкой с говядиной пахло. Теперь, как выйду в субботу посидеть, и с той стороны, и с этой ветерок запах добрых блинов доносит. Вот он и говорит: пусть, мол, люди сначала блинов наедятся, а потом голубцы перед ними поставим. В селе порядок сейчас и спокойствие. Значит, не нужно рушить порядок этот, не нужно покою мешать. Подождем, пока люди сами придут и скажут: надоела старая жизнь, организуем коллективное хозяйство.

— А мы, значит, на горе усядемся да каждый день богу молиться станем. Так думаешь, Иштван?

Мечтательные глаза Иштвана метнули пламя.

— Если вы до сих пор меня не узнали, думайте как вам угодно!

— Чего у вас Сиксаи искал?

— Интересовался размежеванием.

— Почему ты его из дому не выставил?

— А он со мной не ругался.

— Ни вступать не хочет, ни землей меняться!

— Дайте срок, уговорю его…

— Мы его уговорим! Вот запишем в список кулаков, растак его!

— Лучше его в коллективное хозяйство принять с хорошей землицей да добрыми волами.

— Думаю, твой отец его утешил. Обещал ему небось покой, мир и капитализм, который тысячу лет продержится!

— Мой отец не сторонник капитализма. Уважайте его хотя бы так, как ночного сторожа уважаете.

— В этом вся твоя беда, Иштван. Вечно о великом уважении талдычишь. Шляпу снять да умолять прикажешь? Он для села вроде божницы, в которой ветхий завет хранили. К нему и не притронься! А я, как Моисей, возьму да открою божницу эту, вот увидишь! Пусть отчитается перед партийной организацией, что он для коллективизации сделал. Ничего! Вечно только нас поправляет. Он тут главный закройщик. Явится со своим мелком и показывает: плохо, мол, мы скроили пальто для социализма. Отец твой ящиком для жалоб стал, парень! Вон и прошлый раз наказывал: цыган пусть не ходит организовывать людей, у него, мол, нет никакого имущества. А цыган-то уж двоих завербовал! Мы в поповские дела не суемся, чтобы ненароком верующих не оскорбить. Но ты пойми, ко мне поп нынче приходит и спрашивает: какие у нас актуальные проблемы, что бы ему такое в проповедь свою включить? Коли твоего отца слушать, тут каждый будет творить, что пожелает, и на демократию ссылаться. Боюсь, болезнь эта уж и к тебе прилипла.

— Значит, я теперь враг? Что ж, тогда снимайте меня!

— До этого мы еще не дошли. Ишь ты, ответственность хочет на других переложить. Для того тебе молодые плечи даны, чтобы нести на них ответственность эту.

— А я так не понесу. Не потерплю, чтобы вы из-за отца меня с утра до вечера пилили да хаяли!

— Я тебя только критикую.

— Большое спасибо за такую критику!

Так вот они и беседовали. Председатель чувствовал, что перегнул палку. Бледный Иштван, казалось, хотел испепелить горящими синими глазами своего вспыльчивого приятеля-сангвиника. Они уважали друг друга, поэтому не очень-то выбирали выражения, когда у них возникали разногласия. Часто ссорились, часто мирились, но, словно пыхтящий паровоз, тянули вперед состав со всеми сельскими делами. Бывало, хотя и с трудом, но приноравливались, признавали взаимную правоту.

Иштван вышел из конторы народного совета возмущенный и слегка пришибленный. Его мучили угрызения совести. Он хотел было пойти домой, но знал, что там снова будет скандал, ссора, которая продлится до рассвета, мать заплачет, соседи, отдернув занавески, подглядывать станут, старик голос повысит: «Оставьте меня в покое!» — и швырнет в угол тяжелые плетеные бочкоры.

Поэтому он присел на охапку соломы у народного совета, под навесом, где были сложены дрова и, полуприкрыв глаза, уставился на моросящий дождь. Председатель обидел Иштвана, его