Современная румынская повесть - Захария Станку

Андраш Шютэ

УПРЯМЕЦ ЛУКАЧ

Перевод с венгерского Е. Тумаркиной.

* * *

Забившись под навес, звонарь читал газету. Он мог себе это позволить. Дело было в сентябре тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, и три дня подряд лил дождь, который согнал с полей жителей села и заставил их укрыться в домах. Звонарь читал новые сообщения о спутнике и удивленно хмыкал, но вдруг влетела в ворота его пышнотелая жена, с задранной на голову верхней широкой зеленой юбкой, и сердито закричала:

— Расселся тут барином, а пес Дани Лукача снова в церковь забрался!

— Снова забрался? — ошеломленно переспросил звонарь и сорвал с себя старенькие очки. — Никакой жизни нет от этого безбожника!

Сунув очки и газету в пухлые руки жены, он схватил палку и понесся, резво семеня тощими ногами, к реформатской церкви, возвышавшейся против его дома. Обитая железом дубовая дверь была распахнута настежь. На полу, чисто вымытом в субботу шваброй, виднелись грязные следы, в углу стояла сучковатая палка и деревянная доска, на пороге валялся окурок цигарки. Какое безобразие, богохульство, да и только! Разве он для того убирает, чтобы Дани Лукач и Берци Дудаш каждый день взбирались на колокольню? Они хотят починить башенные часы, уже несколько недель с ними возятся, но мало что всю деревню взбаламутили и с председателем народного совета вечно препираются, теперь вот божий дом в корчму превратили.

Держа обеими руками палку, звонарь осторожно двинулся между длинными скамьями. Собачьи следы вели прямо к алтарю. Но самой собаки нигде не было видно, Он заглянул под скамейки, в места, специально огороженные когда-то для баронов и разных благородных господ, за колонны — но нигде никого и ничего не обнаружил.

— Песик, песик, на! — тихонько позвал он, стыдясь, что произносит подобные слова в доме, где должны звучать лишь молитвы.

Он не на шутку испугался. Если зайдет пастор и снова увидит грязные следы, он вспомнит свою угрозу, и придется звонарю предстать перед пресвитерианским советом. Звонарь постучал палкой по краю одной из скамей. Разнеслось гулкое эхо, и казалось, крылатый архангел в нише возмутился тем, что кто-то нарушил тишину.

— Марш отсюда! Эй! Где ты?

Звонарь опустился на колени, заглянул во все темные углы под скамейками. «Убежала», — подумал он выпрямляясь и на всякий случай приподнял тяжелый бархатный покров алтаря.

Собака сидела там.

Увидев человека с палкой, она испуганно вскочила, сознавая свой великий грех, проскользнула между золочеными, изящными ножками алтаря и кинулась к двери с покровом на спине. Кость она оставила под алтарем.

Звонарь швырнул ей вслед палку, попав собаке по задним лапам, она громко заскулила, звонарь перепугался и, оставив на полу покров, побежал к двери и прислушался, не донесся ли шум до его преподобия, не проснулся ли он. В голове у него мелькнула мысль, что господь, верно, не очень-то одобрит то, что в храме швыряют палки, но пастора он боялся больше, нежели гнева божьего. К его счастью, преподобный отец был погружен в полуденный сон, а прихожане заняты своими делами. Звонарь немного успокоился. Вернулся обратно, поднял и водворил на место покров, бранясь, вытер грязные следы. Затем полез на колокольню, где Дани Лукач и Берци Дудаш возились с башенными часами. Те даже рты от изумления разинули, когда звонарь, приподняв длинной шишковатой головой откидную дверцу, ведущую на колокольню, заорал:

— А ну, убирайтесь отсюда, а не то запру вас на замок! И будете сидеть здесь с господом богом!

— Не видишь, мы работаем! — низким голосом с достоинством проворчал в ответ Лукач.

Старик Лукач казался упрямым человеком, мнения которого ничто не могло поколебать. Мрачно сверкающие глаза, высокий морщинистый лоб, седеющие волосы, густые брови — прямо апостольский лик — и могучая, крепкая фигура вызывали невольное почтение. Звонарь его побаивался — Лукач был одним из руководителей в селе — и поэтому закричал на тощего, болезненного, с водянистыми глазами Дудаша.

— Ты как смеешь сюда ходить, безбожный адвентист? И собаку опять в церковь привели. Она залезла под алтарь, грызет там кость и покров сбросила. Вы и в прошлый раз ее тут оставили, она всю ночь скулила, выла да в дверь царапалась. Его преподобие сказал мне, что, если еще раз пса в церкви увидит или скулеж услышит, мне придется подыскивать другое место. Это храм божий, а не амбар, не сарай для всяких сборищ. Убирайтесь отсюда! И орган чем-то вымазали! Не для того я убираю.

Лукач, не говоря ни слова, наступил на дверцу, и голова звонаря исчезла.

— Раз вы бухгалтера пускаете, чтоб он на органе танго играл, то и мы сюда приходить можем, мы ради общественного дела ходим.

Звонарь принялся дубасить кулаками по дверце и, окончательно выйдя из себя, заорал:

— Принесите разрешение от его преподобия!

— Боишься, что мы башенные часы починим?

— Конечно, я рядом живу, а они бьют каждый час. Как я спать-то буду?

— Как прежде.

— Тогда я на околице села жил.

— Значит, придется слушать, как они бьют, нам часы нужны!

— Чините, чините, но у меня-то нет времени каждый день их заводить. Я человек больной.

— А мы служителя наймем, он их заводить будет.

Так они спорили, но Лукач все же не позволил звонарю поднять дверцу и высунуть голову.

— Черт тебя подери! Не мешай работать! Ключ у меня в кармане, можешь уходить.

Звонарь наконец ушел жаловаться на них его преподобию.

А два старика продолжали заниматься делом, пересчитали множество покрытых ржавчиной и паутиной колес механизма и отправились к председателю народного совета поговорить о сумме, необходимой для ремонта часов.

* * *

Дани Лукач ранним утром обошел деревню. Собирал факты, которые понадобятся в споре о башенных часах, как он сказал Берци. Этот спор вот уже два месяца велся между ним и председателем народного совета. Лукач установил, что люди в селе никогда не знают, который час. Словно в темном лесу ощупью пробираются. Следят за тенью, глядят на солнце — на сколько рядов черепицы оно поднялось по крыше дома или по стене сарая.

Дани Лукач установил и то, что кое-кто прислушивается к гудкам поездов; но, коли в доме много ребятишек, разве услышишь гудок со станции, что в соседнем селе. Гора велика, пока звук через нее перевалит — ослабнет. А Михай Балла сказал, что уже крест на починке башенных часов поставил, у него другие способы определять время. Прислушивается, когда поросята завизжат, либо приглядывается, когда собака из соломы вылезет. И он об этом без всякого стеснения говорит —