Современная румынская повесть - Захария Станку

«Вбей в башку! Что за разговор такой? Как это вбить в башку? Палкой в коллективное хозяйство не загонишь. Коли палкой загонять, человек в другую сторону побежит, а не туда, куда я хочу. И критиковал я его, и в партийной организации вопрос на повестку дня ставил, все на него набрасывались. Ну что мне с ним делать-то?»

Иштван подумал о том, как за несколько месяцев отношения между ними изменились, стали какими-то странными, неспокойными. Иштван любил отца и всюду бегал за ним, как жеребенок, пока не подрос. Они вместе ходили по лесам, полям, каждую неделю на ярмарки ездили. Неразлучными были. Если сено везли продавать в Коложвар, Иштван сидел счастливый, примостившись на верху воза, прижимая к себе маленькую котомку. Другие дети и в соседнем селе не бывали, а он объездил с отцом многие края и города. Взглянет лишь на отца с мольбой, и тот улыбается в усы: «Ну, собирайся, надо и тебе мир посмотреть!» И в долгих дорогах, когда, лежа навзничь на телеге, Иштван глазел на синие звезды, он часто думал: ни у кого нет такого отца, как у него. Он не помнил, чтобы тот хоть раз ударил его, обидел грубым словом. Когда рыхлили почву и отец посылал сына за водой к маленькому колодцу, он просил его об этом так ласково, что Иштван готов был хоть на край света бежать. А если, бывало, напроказит сын, отец только попеняет: «Ты уж не позорь меня, сынок!» И Иштван давал себе слово никогда ничем не огорчать своего честного, прямого отца. Ему вспомнилось, что, когда они ходили на поденщину к барону и еды у них было совсем немного, отец всегда ему кусок сала отдавал: «Ешь, сынок, у меня аппетита нет». А еще кровать и комнатушка. С каких пор старик себе голову ломает над тем, как бы Иштвану комнату пристроить, мебель туда купить, чтобы спалось ему хорошо и поясница от скверного дощатого топчана не ныла. А теперь, значит, вбей ему в башку! Ну что мне с ним делать?

Дождь прекратился, небо слегка прояснилось, расчистилось. Утих длившийся несколько дней негромкий шелест, и на село опустилась тишина. Слышно было, как перед народным советом спорят ожидающие своей очереди крестьяне о том, кто пришел раньше, у кого сильнее болят зубы. А потом вдруг заработала мельница. Стук ветхого мотора разнесся по селу, и оно словно пробудилось от сна, оживилось, повеселело…

Иштван вспомнил о двух мерах кукурузы, которые утром отнес на мельницу, и направился туда — поглядеть, когда подойдет его очередь. Отца там он уже не застал.

* * *

Дани Лукач с растревоженным сердцем приближался к дому. Он не глядел под ноги, шагал не разбирая, разбрызгивал грязь тяжелыми бочкорами. Про себя он все еще спорил с председателем.

«Ах ты, толстопузый! Тебя еще и в помине не было, когда я первым в селе членом партии стал, и землю мы поделили, и против господ боролись, а во время первых выборов манисты[7] нас поубивать грозились. Открой пошире свои глаза, слепец! Во все, что ты тут видишь, да еще достижением называешь, я свой труд, свою душу вкладывал. Тротуар перед домом народного совета, по которому ты сапогами топаешь, арку, на которую люди дивиться приходят, колодец бетонный, новый мост, детский сад и два фонаря у кооперативной лавки, чтобы ты в канаву не сверзился… Я тут со всем этим возился, а тебя нигде не видать, не слыхать было».

От председателя он перешел к звонарю. «Ну погоди, клерикал остроголовый, реакционер проклятый! С тех пор как я перестал секретарем быть, рядовым членом партии стал, ты здорово обнаглел, но я тебя прищучу! Ты против башенных часов выступаешь, потому что распочтенная супруга твоя спать из-за них не может? Так я велю такие часы для села сделать, чтобы каждые пять минут отзванивали, вот тогда запоешь!..»

И снова к председателю.

«Я демократию выстрадал. Ты меня не позорь, слышишь?»

А потом на всех жителей села обрушился:

«Делайте как хотите! Я больше вас знать не желаю и умываю руки. Вы же не требуете, а только ждете, когда башенные часы починят. Ждите, ждите…»

А затем к сыну:

«Я, значит, милосердный самаритянин, а ты у нас прямо великий революционер! Поглядим, к чему придешь! И рта не раскрыл, когда мою честь позорили. Отца собственного стыдиться стал. Я тебя воспитал и в партию, как в школу, за ручку привел. А теперь ты меня на произвол судьбы бросаешь…»

И захотелось ему забраться на холм и закричать во всеуслышанье:

«Люди! Больше я знать вас не знаю! На меня больше не рассчитывайте!»

Посмотрим, кто о вас заботиться будет, жалобы ваши собирать, коли я усядусь на крылечке с трубкой. Да, сяду на крыльце и задымлю трубочкой! Вроде хоть какое-то удовлетворение получу за все обиды, которые мне нанесли, отплатив за все мои труды. Был секретарем — сняли. Иштвана на мое место поставили, он молодой, сильный, энергичный, продвинулся быстро. «А ты мелкой работой занимался, в больших делах поотстал». Так они говорили. Пялились на новый мост, воротами восхищались, фонарям изумлялись и говорили: мало. Это всякий порядочный сельский староста сделал бы. Обновили тротуар — сказали: узок. Разделили землю — головами начали качать: много мелких клочков земли, надо бы их снова укрупнить. «Что ж, укрупняйте, объединяйтесь! Я свое сделал!»

Так рассуждал старик и даже не заметил, как до околицы села добрел, до своего ветхого, крытого соломой домишка. Жены дома не было. Он взял с крыльца ключ и вошел в дом. Некоторое время топтался без цели, потом выхлебал две миски постного фасолевого супа и, так как притомился и голова у него разболелась, пошел в сарай, где на телеге валялись подушка и грубое одеяло, повесил пиджак на люшню и прилег. Растянулся прямо в бочкорах на душистом сене, положил голову на руку и принялся с грустью глазеть, как на дворе светлеет, небо очищается.

Постепенно его пророческий гнев утих. От скуки он принялся разглядывать свой маленький, неуклюжий домишко с лупящейся штукатуркой, заросший бурьяном двор, ветхую плетеную изгородь. Услышал голос жены: «Ишь воины великие, посидели бы дома, двор в порядок бы привели, хоть видно будет, что здесь люди живут». У них на это никогда времени не хватало. Иштван в одно место мчался, он в другое, вечно по общественным делам. «Порос двор бурьяном, верно, а все ж тут люди собирались,