Современная румынская повесть - Захария Станку

словно в штабе военном. Отсюда и демократия начиналась». Старик и не заметил, как окрепла она, расширилась: что раньше он один делал, теперь на много частей разделилось, каждый за свой участок отвечал, каждый чем-то распоряжался. «Нынче из-за двух бревен митинг созывают, каждый нос сует, с какого конца бревна эти пилить, даже цыган и тот говорит: «Пусть только митинг соберут, а уж я свое выскажу!» А Лукача, если не о башенных часах идет речь, все меньше поминают. Обидно. Больно. Скребет на душе. Как начали коллективное хозяйство организовывать, ему уж и тогда не понравилось, что никто не сказал: будет Дани Лукач председателем — и я запишусь. А ведь этот вопрос долго обсуждали. Много имен называли, но его и не вспомнили. Ну а раз ему никакой роли в общем хозяйстве не предназначили, поглядим, к чему они придут. Ноги его там не будет. Вот когда дело у них не заладится, снова к нему прибегут: «Дядя Дани, идите наведите у нас порядок!» Тут он им и покажет, на что способен. А пока с него и починки башенных часов хватит.

И он представил себе тот счастливый день, о котором так часто мечтал, когда звон башенных часов полетит над селом, и люди с благодарностью и признательностью будут смотреть на него, а может, даже обнимать кинутся, как в свое время, в бурные дни раздела земли.

Старик уснул.

Ему приснился бой башенных часов. Лукач очень удивился, потому что раньше не знал, что во сне можно «увидеть» и звук. Звук был синим, разорванным на тонкие ленты, трепеща, он волнами взмывал в вышину. Старик протянул к небу свои длинные руки и от радости закричал. Он видел во сне и людей, махавших ему руками, они карабкались к нему, как к часовне на вершине горы, хвалили его, а он сидел где-то высоко-высоко. И председателя видел: красный, сердитый, тот лез пыхтя вслед за всеми и кричал, что нельзя платить за починку часов из сумм добровольного налога. И Иштван видел: сын сидел на дышле телеги печальный, положив на кулаки голову, и грустил, так сильно грустил, что горло Дани Лукача сжалось от подступивших рыданий. Затем вдруг наступила тишина, люди, председатель — все исчезло, Дани подошел к Иштвану и сказал ему: «Не грусти, сынок, часы отремонтировали». Иштван поднял на него синие глаза, приложил палец к губам, призывая к молчанию, и тут же старик увидел в объятиях сына Агнеш, его молодую красивую хохотунью жену. Агнеш умерла полтора года назад. Лукач никогда не видел ее во сне и теперь нерешительно спросил у нее: «Агнеш, где ты столько пропадала?» А черные глаза Агнеш все смеялись, искрились в солнечном свете, она обняла мужа, и тот по своей привычке подхватил ее, покрутил и пустился в пляс по заросшему бурьяном двору. «Надо подмести двор, да и сорняком он кое-где зарос!» — сказала Агнеш. Какое облако пыли тут поднялось! Дани Лукач, стоя в воротах, чихал, кашлял, но уже не видел ни Агнеш, ни Иштвана, оба исчезли в клубах пыли.

Проснувшись, он долго размышлял над странным сновидением.

Он больше не сердился на Иштвана за то, что тот не защитил его от нападок председателя. Жалел его за раннее вдовство, одиночество. Когда он закрывал глаза, то видел сына и невестку вдвоем, как они, обнявшись, прогуливаются в хвойном лесу, видел маленькую комнатку, где они прежде жили у тестя, комната была чистая, как стеклышко. В маленьких горшочках всегда цвели цветы, на окнах висели накрахмаленные белые занавески, на стенах — пестрые тарелки. И такой приятный стоял в этой комнате аромат, что так бы и сидел там вечно. Потом, когда Агнеш умерла, Иштван поссорился со скаредом тестем и вернулся в родительский дом. На топчан. И с тех пор никто не видел его ни на танцах, ни в корчме, ни в прочих местах, где народ собирался, чтобы развлечься. В воскресенье после полудня, когда у него выдавалось время, он брел к лесу и молча садился под кизиловым деревом, там, где Агнеш впервые приколола ему к шляпе цветок. А Дани Лукач с тихой печалью бродил взад и вперед по двору и иногда раздраженно думал про себя: «Женился бы он, есть ведь еще женщины на свете. Нечего своей тоской и нас изводить!» Но когда он сказал об этом своей старухе, та расплакалась и назвала его бездушным злодеем. Ему стало совестно, и больше он не совался с предложением женить Иштвана. «Да и куда он жену приведет? — рассуждал он. — Не можем мы все в одной маленькой лачуге тесниться». И задумал он расширить свой дом.

А теперь, когда он снова подумал об этом, старик снял с люшни пиджак, закрыл дверь и решительно зашагал к дому Можи Секея. Можи был зажиточным середняком. Тощим, как борзая, жилистым и раздражительным. Свой двор, красивый дом с большими окнами и черепичной крышей — все это добыл он вечным стяжательством. Вся его жизнь была отчаянной погоней за землей, всепоглощающим стремлением обзавестись породистыми дойными коровами и вообще всем, что можно дешево скупить у людей, попавших в беду.

Когда Дани Лукач вошел через выкрашенную в зеленый цвет калитку на каменных столбиках, Можи муштровал своего десятилетнего сына. Ребенок с выпачканными в навозе ногами бегал кругами по обнесенному оградой посыпанному песком двору, а Можи сильно хлестал его кнутом.

— Я тебе покажу пуговицы! Я тебе дам…

Мальчишка сменял его складной нож с деревянной ручкой на пригоршню цветных пуговиц для рубашек. На счастье мальчика, с появлением Дани Лукача «ученье» было прервано. Мальчишка умчался, поглаживая зад, а Можи, повесив кнут на крыльцо, крикнул ему вслед:

— Ничего, домой ужинать как миленький прибежишь!

— Бездельник из твоего сына вырастет, Можи, — сказал Дани Лукач.

— С чего бы это?

— Коли ребенка много бьют, в нем самолюбие глохнет. А из таких только ничтожные людишки выходят.

— Ноги ему переломаю!

— Трусом станет, а как вырастет, за горло тебя схватит.

— С чем пришел, дядюшка Дани? — перевел на другое разговор Можи.

— Я продам тебе те полхольда земли, о которых говорили.

— Что ж, я куплю.

И сделка состоялась. Они подписали договор при свидетелях. Можи отсчитал деньги, старик запихал их в карман и пошел домой с ощущением, будто он эти деньги украл. «Что-то Иштван скажет?» — мучила его мысль, а представить, что о нем станут говорить односельчане, у него даже смелости не хватало. «Нечего рты разевать, — мысленно препирался он с невидимыми противниками. — Пусть тот вякает, кто на дощатом