Современная румынская повесть - Захария Станку

Даже когда он был вместе с родителями, у него часто сердце сжималось от одиночества. Не раз он представлял себе, как найдет новую жену, родится у него сын, которого он воспитает так, как его воспитывал отец. На ярмарку поедет — сына с собой возьмет, пусть людей посмотрит, шатры увидит, крутящуюся карусель. Весной в лесу рассказывать ему будет, как птица какая зовется, где она гнезда вьет, покажет ему машинное отделение на мельнице и огромное блестящее маховое колесо… Он представлял, как со временем купит коня и телегу, даст в руки сынишке вожжи и будет радоваться, глядя, как тот еще неловко правит, гордый отцовским доверием…

Однако все это было бы прекрасно только с Агнеш. Ласковую привязанность, неутомимость, детскую доверчивость, рассеивающую тяжелые заботы, веселье, вспыхивающее при малейшей радости, заразительный переливчатый смех Агнеш он не находил ни в ком. Правда, и искать-то у него ни желания, ни времени не было. Поэтому, если он и вспоминал о ребенке, то лишь возмущаясь и негодуя, спрашивал себя, почему именно Агнеш пришлось уйти из жизни?

С течением времени горечь его утихла, смягчилась. Он изо всех сил старался справиться со своим отчаянием, а когда оно все же находило, Иштван еще упорнее работал и потом удивлялся, как могло у него возникнуть веселое, шутливое настроение. Когда же это случалось, мать расцветала, моложавое лицо ее светилось счастьем и, возясь у очага, она тихонько мурлыкала старинные песни.

Но в этот вечер, хотя распри удалось избежать, все трое легли спать молча.

* * *

На следующий день на рассвете Иштван отправился резать сухие стебли. Не успел он войти во вкус, как за ним прислали из народного совета: работники кооперативной лавки обсуждают важный вопрос, но, так как его нет, не могут вынести решение. Нужно прогнать продавца, который имеет обыкновение писать на дверях: «Сейчас вернусь» — и дня по два, а то и по три не заглядывать в лавку. С серпом в руках Иштван явился на заседание исполнительного комитета, а когда дела кооператива были решены, занялся агитаторами, разделил между ними доставленные свежие газеты, брошюры, и в полдень у него все еще оставались неоконченные сельские дела.

О том, как Иштван проводил дни, мать обычно так рассказывала Берци Дудашу:

— Не знаю уж, голубчик Берци, до каких пор он сможет эту гонку выносить. Все кому не лень его дергают, будто веревку на двери. Отправится после ужина в лавку за куревом, дорога вроде и близкая, а до полуночи не возвращается. Он говорит: из района приходят, из провинции приезжают, из газеты, от женского комитета, из Красного Креста, научного общества, молодежных организаций и бог знает откуда еще. Даже писатели едут и еще ворчат: имена их, мол, на доске объявлений неправильно написаны. Заведующий домом культуры написал, что Михай Гашпар выступать будет. Народ и хлынул туда: думали, это Миня Гашпар, наши с ним судиться собрались, он из лавки восемь пар резиновых бахил украл. Но тот, кто приехал, вовсе не Михай был, а Антал. Сколько из-за этого шума было! А бывает, явятся и рассказывают нам, отчего дождь льет. Нашим это как «Отче наш» известно. Каждый год об этом слушаем. На одном собрании Лайи Бакош сказал: «Насчет дождя нам все ясно. А вот неясно, отчего пиво в кооператив не завозят». Бакош любит пиво, у него оно и на уме. А Иштван шляпу схватит, сунет обратно в плиту суп и отправляется искать приезжим место для ночлега. Если председателя иль ночного сторожа не сыщут, все на его шею садятся. Попадаются среди них такие, что целый день человеку испортят. Давеча приехала одна толстая баба, весь день за Лаци Тоотом гонялась, фотографию его сделать хотела, он, вишь ли, первый овес сеять закончил. Так вот она потребовала, чтобы там, куда ее на ночлег определят, не было ни кулаков, ни блох, чтоб детей поменьше, у нее, дескать, дела важные. Сын аж разозлился на нее. Вы, говорит, дорогой товарищ, в другой раз со своей постелькой да одеялком приезжайте, в нашем селе пока нет гостиницы. А другие, Берци, ты послушай только! Думают, мой Иштван семи пядей во лбу. По воскресеньям на двора под акациями все тут собираются да толкуют. Вот, мол, Иштван, быки у нас слабоваты, да мост плох, да секретарь народного совета не ответил Лайи Бакошу, когда тот с ним здоровался. А если у бедняги глаза плохие? Поздороваешься с ним, а он очки искать примется, разве можно дождаться, покуда он во всех карманах перешарит. Да еще в кооперативе гвоздей для подков нет. Иштван такой горячий, на днях сам отправился разузнать, кто ложные слухи распускает, ведь на складе полным-полно гвоздей для подков. Слыхала я потом, как он на крыльце Лайи Бакошу говорил: поди купи себе гвоздей для подков, нечего всему селу жаловаться. А Бакош отвечает, что ему, дескать, гвозди для подков не нужны, он оттого сказал, что шурин ему пожаловался. Так и шурину-то, вишь ли, гвозди без надобности, просто зашел разговор, что хотел бы он купить коня, а кто-то возьми да скажи ему: смотри подумай прежде, а то нынче и гвоздей для подков не сыскать. Вот так, Берци, ей-богу. Говорю сыну, а кто тебе заплатит за все эти хлопоты? Хоть бы на сапоги заплаты поставили. А он только улыбается. Не так понимаешь, мать. По своим делам ведь ходим.

Но в этот день буря в доме все же грянула.

В воскресенье Иштван сказал старику, который, сидя у очага, на маленькой скамейке, раздумывал, признаться ли ему, что он половину хольда земли продал, или погодить до более спокойных дней:

— Отец! Сегодня шесть человек пришли в народный совет и сказали: либо давайте организуем общее хозяйство, либо оставим это дело. Или начнем коллективно хозяйничать, или они назад свои заявления заберут. Не станут они годами ждать.

— А кто их подгоняет? — раздраженно спросил старик. — Просто хотят до конца довести, что начали.

— Никто не подгоняет.

— Пусть доводят.

— Дело у нас застопорилось. Сиксаи по всей деревне болтает, будто мы с вами сговорились. Вы вступать не будете и, коли все скверно повернется, в грудь себя бить станете: «Я против был!»

— Не был я против! Сиксаи, может, и ждет, чтоб все по-старому осталось, но только не я.

— А люди так говорят.

— Пусть себе говорят. Это их дело.

Старик упрямо и гордо выпрямился, хотя растерялся и струсил: