Современная румынская повесть - Захария Станку

— Ты видел, Иштван, что листья пожелтели?

— Видел.

— Но пока только на ветвях, что к северу обращены. Едва заметно. А вот погляди, что будет через несколько недель. Придет время, все листья облетят.

Иштван прекрасно понял, на что намекает старик своими библейскими притчами. Однако спросил:

— Вы что, семнадцать человек опавшими листьями называете?

— Этого я не сказал. Пример только привел. Всему придет свой черед. Подождать надо.

— Раскинуть шатры на горе и ждать, сложив на груди руки?

— Сначала село из грязи да болота вытянуть нужно. Дороги замостить, канавы очистить, мостовые весы исправить, все жалуются, кто сахарную свеклу выращивает. И часы башенные отремонтировать.

— Из всего этого коллективного хозяйства не получится.

— А для него и время сейчас неподходящее.

— Почему это неподходящее?

— Много слухов панических, хлопот всяких. Нечего людей беспокоить да в селе цыганский базар устраивать!

— Да, речи прекрасные, — вздохнул Иштван. — В таком случае нам, коммунистам, в ночные сторожа нужно податься, покой беречь и караулить, пока к нам из соседних сел мед не потечет.

Насмешливое замечание кольнуло старика прямо в сердце.

— Не стану я записываться! Не знаю, кто будет председатель, кто хозяйством руководить будет. Поставите туда дурака, одни неприятности выйдут. В нашем селе до сих пор порядок был, люди нами довольны. Если ты мир перевернуть хочешь, делай как знаешь.

Тут уж не выдержала и старуха:

— Бросьте вы, послушайте, перестаньте, ради господа бога!.. Не ссорьтесь, не спорьте вы!

Иштван вынул из кармана бумагу:

— Глядите, отец, я вместо вас составил. Подписать надо. Не будет меж нами разногласий, партийная организация твердо на ноги встанет, через месяц хозяйство создадим… Большой праздник устроим. Телка зарежем…

Дани Лукач читал бумагу. «Я, нижеподписавшийся, прошу принять меня в коллективное хозяйство. Вношу два с половиной хольда земли…» Но у него теперь оставалось только два хольда. Лишь сейчас он осознал, что произойдет, когда до Иштвана дойдет слух о том, что он продал землю. У него появилось желание тотчас же броситься за кирпичами, досками, чтобы по крайней мере этим доказать: хотел добра, хотел дом для сына построить, никого он обжуливать не собирался… В голове у него промелькнуло, что, если даже он перестанет заботиться о покое села, не поглядит на то, что его обидели, отстранив от руководства, все равно быть беде из-за этой проданной земли. Придется ему краснеть.

Неожиданно его охватил гнев. «Ах, пречистая дева Мария! Значит, собственному сыну добро сделать нельзя? Значит, у меня права нет собственному дитю крышу над головой поставить? Значит, теперь каждый во все нос совать будет? Что я им сельский юродивый, чтобы вечно в меня пальцем тыкать?»

Никто еще не тыкал в него пальцем из-за проданной земли, однако он смутно подозревал: что бы он ни хотел сделать с деньгами, хороший пример он не подал. Совесть у него была нечиста, и, чем больше она его мучила, тем сильнее он гневался.

— Принцип добровольности и ко мне относится. — Он вернул бумагу Иштвану.

— Нельзя двум богам сразу молиться! — вспыхнув, сердито ответил Иштван.

Услышав про бога, снова заговорила старуха. И чего они все ссорятся, бог ведь на небе один, и коли не других, то его уважать надобно, а не сердить. Грех это, когда отец с сыном друг на друга злятся.

Но мужчины не обратили на ее слова внимания.

— Нечего меня в двуличии обвинять! — кричал отец. — Я этого не заслужил! Пока сам не решу, не вступлю, и примите это к сведению…

— А как тогда с организационным уставом партии, за который вы голосовали?

— Уважать его надо. Я не реакционер, не агент и прочее. Я за партию боролся, работал, нечего меня позорить. И взносы партийные регулярно плачу. Короян никогда ничего не делал, не выступал никогда, вечно от общественной работы отлынивал, а для вас теперь он самый лучший коммунист, потому что записался.

— Да. Коммуниста сейчас в нашем селе узнают по тому, вступил он в коллективное хозяйство или нет.

— А я, значит, не коммунист. Я адвентист, баптист или какого там еще черта прислужник!

— Отец! До сих пор я знал, кто вы. А теперь начинаю сомневаться.

Эти слова больнее всего задели Дани Лукача. Он так разобиделся, что после ужина ни слова не вымолвил, только шевелил губами, бормотал, разглаживал усы да отдувался.

* * *

Когда они поели мамалыгу с молоком, Иштван швырнул под плиту не докуренную сигарету и сказал:

— Отец! Я ухожу из дома.

— Господи, боже мой! Отец небесный! Хорошо еще, что я здесь! — Жена Лукача принялась молиться и все оглядывалась, ожидая, что эти двое, чего доброго, швырять начнут чем попадя друг другу в головы. — Да что с тобой случилось, сынок, коли ты родителю эдакие слова говоришь? Куда ты пойдешь-то? К кому? Никого у тебя нету на этом свете…

— Есть, мать! Те, кто меня понимают, те мне и близкие. Меня вчера из-за отца обвинили, будто я с ним вместе мошенничаю, обманщиком назвали, словам моим доверия теперь нету. Уйду я от вас.

— Это в тебе дьявол говорит, сынок! Не хочешь ты от нас уходить! — сказала мать и, отвернувшись, принялась вытирать уголком передника глаза. — Господи Иисусе! И до чего мне дожить довелось!

Дани Лукач рухнул на кровать и, сдерживая гнев, глядел на сына с отчаянием и немой мольбой, а тот стоял перед ним, словно черная туча.

«Убирайся, неблагодарный, ведь это я для тебя дом хотел расширить». Однако, зная Иштвана, он понимал, что, если заикнется об этом, тот непременно уйдет из дому. А для старика, хотя он и скрывал это, Иштван был всем. По воскресным утрам, когда тот еще спал после долгих, до полуночи, субботних собраний, Лукач до блеска начищал его сапоги, он гордился им, своим единственным, умным, красивым сыном.

— Я через год запишусь, — примирительно произнес он. — А до тех пор посмотрим, кто еще присоединится. С кем попадя я не хочу объединяться. Когда новую одежду покупаешь, она узкой быть не должна, болтаться на тебе не должна, сидеть должна как влитая.

— Вот закатит вам, отец, партийная организация выговор, тогда будет сидеть как влитой. У меня сил не хватает. Добровольный принцип, конечно, и к коммунистам относится, но мы не можем ждать, чтобы нас беспартийные убеждали. Под лежачий камень вода не течет. Или мы организуем хозяйство, или уступим свои места другим людям, более достойным. А если при организации и будет неразбериха сначала, не