Современная румынская повесть - Захария Станку

беда. Мы не побоимся ни Сиксаи, ни его родичей. Они-то хотят, чтобы неразбериха да беспорядки были, а вы, отец, испугались их. Ничего не скажешь, башенные часы чинить да со всякими там Шаламонами договариваться куда легче. Но это не социализм, а просто насмешка.

Старуха встала и, хотя у нее дрожали ноги, поднялась на чердак, сняла оттуда единственную банку со сливовым компотом.

— Глядите-ка, я и позабыла после ужина на стол поставить. Иди, Дани, и ты, Иштван. Погодите, я маленькие ложки подам.

И как всегда, когда чувствовала опасность, подняла брови, тревожно следя за каждым движением обоих мужчин, усердно хлопотала, громко стуча ложками, и потчевала их, нахваливая вкусную еду. И так как Иштван даже не шевельнулся, вцепилась в его сильную руку и потянула к стулу.

— Садитесь и кушайте. Да пожалейте вы друг друга! Ты уступи, сынок, глядишь, и он уступит. И скажи там в партии, что у стариков ум-то пожиже становится, не нужно их на коротких вожжах держать. Запишите в свой устав, что нельзя от стариков ожидать того же, что от молодых.

Затем бедняжка села на топчан перевести дух. Она так волновалась, что у нее схватило сердце и заболела голова. Но об уходе Иштван больше не заговаривал, и она чувствовала себя лучше и смотрела, как мужчины молча поглощают сливовый компот.

«Господи, отец наш небесный, — думала она. — Снова мне их утихомирить удалось». И сердце ее наполнилось надеждой и упрямой материнской решимостью: «Всегда буду их сводить, так они вместе и останутся».

Мать очень испугалась, когда Иштван заявил, что уйдет, но теперь буря в доме, видимо, утихла. Иштван с аппетитом поедал сливы, и его синие глаза были не гневными, а грустными и тусклыми, однако она готова была плакать от счастья…

* * *

Следующий день был спокойным, Иштвану было не до отца. Утром он срезал оставшиеся сухие стебли, наколол дров для матери и отправился в народный совет, где председатель Ковач уже ждал его, чтобы навести порядок в делах землеустройства. Работа была важная и срочная, многие написали заявления о вступлении, но еще не подписали их, ожидая, пока семья Сиксаи, дом которой стоял на околице села, там, где удобнее всего было пахать трактором, согласится на обмен земли. Михай Сиксаи хитрил, и застать его дома было трудно. С тех пор как началась организация коллективного хозяйства, он постоянно посылал одного из своих сыновей сторожить на горе овец и заодно следить, не идут ли из села агитаторы. Когда председатель Ковач или другие члены организационного комитета показывались на извилине дороги, сын предупреждал отца свистом, и тот бежал прятаться за копны с сеном или забирался на чердак. А жена его, встречая пришедших, жалостливо вздыхала:

— Не знаю, голубчик, не знаю, что и сказать, мужика моего дома нету, он в село пошел.

Когда после многих напрасных попыток застать его к Сиксаи отправили сторожа с предложением явиться в народный совет, он сперва сослался на Дани Лукача — без него, мол, он и не подумает вступать в коллективное хозяйство, потом на жену принялся сваливать. Не хочет, мол, она, он ее заставить не может. Позвали в совет жену. Та на свекровь жаловаться принялась. Пока старуха не помрет, нельзя, дескать. А старуха в свою очередь все на сына валила, и началась сказка сначала.

Сиксаи у себя дома назначил дежурных, и каждый из них знал, когда чья очередь идти в народный совет. В этот день была очередь старухи. Но с ней и сейчас не удалось договориться. Иштван подождал, пока она откашляется, затем спокойным, убедительным тоном сказал:

— Тетушка Жофи, не позорьте женщин, перестаньте канитель разводить. Давайте договоримся об обмене земли. Ваш сын сказал, будто три хольда на ваше имя записано. Вы не собираетесь съесть эту землю?

Тетушка Жофи на все отвечала:

— Глуха я, голубчик, как пень глуха.

Тогда ее принялись убеждать трое, причем один кричал громче другого. Безрезультатно.

— Тетушка Жофи! Где ваш сын? — спросил красный от гнева председатель.

— Не могу я ходить, детки. Ноги у меня плохи, — отвечала старуха.

— Ваш сын сказал… да послушайте, перестаньте все время кашлять… ваш сын сказал, что вы не соглашаетесь на обмен земли. Правда это?

— Не умею я писать, сынок. Ничего не могу подписать.

— Вы сговорились, тетушка Жофи. Один на другого сваливает, вот и все дела.

— Дела, сынок, дела, а как же! Все мы осенью работали как заведенные. Так уж много дел!

— Не о том говорите, тетушка Жофи, — закричал председатель хриплым голосом, от которого вся контора гудела. — Мы землю хотим обменять.

— Забрать нашу землю хотите?

— А, чтоб тебе пусто было! Размежеваться надо, тетушка Жофи!

— Я писать не умею. Ничего подписать не могу.

— Послушайте! Приложите палец к бумаге, — сказал Иштван и прочел ей заранее составленное заявление: «Я, нижеподписавшаяся, соглашаюсь на обмен земли там-то и там-то».

Старуха слушала, приложив к уху ладонь. Она кивала головой, словно все понимала и со всем соглашалась, но потом махнула рукой и сказала:

— Не стану я ни с кем меняться. Не нужна мне чужая земля. Зазорно чужую землю забирать.

— А батраков держать не зазорно, а? — снова набросился на нее председатель.

— Много нас, много! — бубнила свое старуха. — Восемь душ. А было больше. Двое померли.

— Упокой господи их души. Скажите наконец, согласны вы или нет? Не понимаете, о чем речь идет?

— Нет, сынок, ни слова не понимаю.

— Ну, тогда садитесь вот туда, в угол! На скамью! Товарищ Эгри, прочтите ей устав! — потерял терпение председатель. Все убеждения оказались напрасными, и слова его потонули в дружном хохоте агитаторов.

Иштван решил сам пойти к Сиксаи. Если не застанет его, подождет, появится же тот когда-нибудь. Ужинать наверняка придет домой. В этот путь он отправлялся без особого желания. Сиксаи был человек неглупый, нагловатый и задиристый и, если уж у кого почует слабинку, так вцепится в человека, что тому несдобровать.

У Иштвана было тяжело на сердце, но шагал он решительно, обдумывая на ходу доводы, которые будет приводить Сиксаи. После столкновения на мельнице он с ним еще не встречался. Это тоже нужно было как-то уладить, и Иштван знал, что речь вновь обязательно зайдет об отце, а при мысли об этом у него даже шаг делался тяжелее. В конце села он в нерешительности остановился: самому идти или послать вместо себя Ковача? Однако просить Ковача было неловко, пришлось бы признаться, как ему неприятно все это дело. Он утешал себя тем, что первым подал вступительное заявление,