Современная румынская повесть - Захария Станку

Старик сел, глубоко вздохнул и, поглядев на бородатого, темнолицего сторожа, нахмурил лоб.

— Послушай, Дюри Осел. — Ослом ночного сторожа прозвали за то, что обычно он объявлял селу новости, во всю глотку выкрикивая их с холма перед кооперативной лавкой. — Послушай меня… Я дам тебе пять лей, поди в село, поищи моего сына, скажи, чтоб пришел сюда.

— Не нужны мне деньги. Возьми-ка мне лучше сто граммов палинки, и я его к тебе приведу.

Старик заплатил деньги, сторож выпил палинку, отер усы и потопал. А Дани Лукач облокотился о стол, сердце его сжималось от тоски. Он попросил сто граммов сливовой палинки, выпил, потом повторил еще, и, так как был непривычен к алкоголю, глаза его загорелись, голова одеревенела, он почувствовал раздражение и начал задирать корчмаря:

— Господин Гедеон, небось воруете, потому и сосчитать никак не можете.

— Я не ворую, а просто боюсь ошибиться. — Гедеон облизнул палец и продолжал считать свои леи.

— Вы мне не нравитесь, слышите?..

— Я не баба.

— Тогда принесите еще сто граммов. Не видали моего сына?

— Не видел.

— А что вы тут делаете, коли ничего не видите?

— Боюсь ревизоров.

Дани Лукач, подперев голову кулаком, мутными глазами уставился перед собой. Шляпа его сползла с головы, растрепанные седые волосы свисали на лоб.

— Ушел мой сын, господин Гедеон.

— Куда ушел?

— Ушел.

— Вернется, если человек хороший.

— Не вернется. Умная у вас голова, господин Гедеон, поищите моего сына. У вас никого нет, а у меня только один-единственный сын…

— Объявится, не бойтесь. Наверное, на собрание пошел.

— Который час, господин Гедеон?

— Время закрывать.

— У вас нет часов. Ни у кого нет…

— Вот починят башенные часы, у всех будут.

— Эй, вы, не издевайтесь, слышите? А то как двину по зубам!

— Все в порядке, дядюшка Дани. Время закрывать!

Но старик не хотел уходить из корчмы. Он снял пиджак и, сидя в одной рубахе, облокотившись о стол, продолжал приставать к корчмарю. Однако господина Гедеона не удалось вывести из себя. И старик снова заговорил о сыне. Ах, какой был золотой парень, а вот ушел-таки из дому.

— Пока дитем был, все за мной по пятам бегал, господин Гедеон. Будто жеребенок… А теперь я старой лошадью стал, за ним скачу… Поищите его, господин Гедеон. Мне без него не жить…

Потом, позабыв обо всем, он начал петь. Напевал тихонько, по-стариковски, господин Гедеон смог разобрать только «ай-яй-яй, ай-яй-яй…».

И вдруг в корчму вошли Иштван и ночной сторож.

Старик изумился, посуровел и шатаясь, грозно поднялся из-за стола.

— Ты зачем пришел за мной? Отправляйся, куда хотел. Убирайся из дому!

— Об этом потом поговорим, отец.

Иштван нахлобучил ему на голову шляпу, помог надеть пиджак и вывел на улицу, словно больного. Старик с радостью повиновался ему, однако бранился и трижды потребовал, чтобы никто за ним следом не плелся, он сам знает, когда домой идти.

— Сколько граммов вы выпили, отец?

— Это мое дело!

— Ну идемте, и ставьте ноги поаккуратнее, а то шлепнетесь в грязь, и я не смогу вас оттуда вытянуть. Пошли домой!

У церкви они столкнулись с женой Лукача, которая шла им навстречу с керосиновым фонарем. Увидев, как у мужа заплетаются ноги, она посветила ему фонарем в лицо и взмолилась:

— Господи, святой отец! Да что же это с тобой?

— Ничего страшного, мама, — ответил Иштван. — Мы помирились и выпили граммов двести палинки.

— Что с нами будет, ежели вы каждый день так мириться станете?

Дани Лукач не умолкая бормотал, пел, ругался, поминал башенные часы, землеустройство, все, что в голову приходило, и до самого дома не закрывал рта.

— Видишь, Иштван? Люди лампы задули.

— Да. Спать легли.

— А вы все трясете и трясете их до времени. Человек не дикая груша…

— Ложитесь. Не груша. Кто сказал, что человек — дикая груша?

— Ты…

— Я, я, хорошо. Ложитесь уж.

С превеликим трудом они развязали ему башмаки, стянули с него штаны и уложили. Старуха принялась стирать грязные, мокрые портянки, Иштван растянулся на топчане, но до рассвета не мог сомкнуть глаз.

Когда крестьяне пришли в народный совет жаловаться на то, что Лукач продал половину хольда земли, один из них сказал Иштвану:

— Ты отдаешь богу богово, отец твой кесарю кесарево, а придет момент, оба подадитесь туда, где теплее будет.

Это мучило, терзало Иштвана, и он не мог найти выхода. В голове даже промелькнула мысль отказаться от секретарства, пусть другие работают, не может он быть знаменем, на которое всегда смотрят и равняются. Пусть во главе встанет кто-нибудь другой, к кому нельзя будет придраться. Однако он понимал, что не может обратиться к партийной организации с такой просьбой. Что скажут на это люди, и как он сам совесть свою успокоит, ведь ему доверили дело, а он в бегство обратился. И все из-за старика. Нет, так дальше не пойдет! «Если он окончательно разум потерял и будет продолжать упрямиться, вкатим ему выговор». И с этой мыслью он задремал, когда петухи уже прокукарекали рассвет.

* * *

Два дня спустя Дани Лукач пошел к Берци Дудашу, чтобы попытаться выполнить поручение партийной организации. Берци сидел посреди комнаты на маленьком стуле и парил в корыте ноги.

— Садись! — весело сказал он вошедшему Лукачу. — Не сердись, что так тебя принимаю, но мне нужно ноги в горячей воде попарить. С тех пор как я заячий мех на пояснице ношу, у меня почки не болят, а вода хорошо на все тело влияет. Как только время выдается, в корыто лезу. Человек от этого молодеет.

Лукач махнул рукой:

— Не такой ты больной, как представляешься.

Он сказал это для того, чтобы Берци, когда зайдет речь о коллективном хозяйстве, не начал жаловаться на почки. Затем Лукач откашлялся, глотнул несколько раз воздух, наклонился вперед и сказал другу:

— Башенные часы не нынче-завтра починят. Сегодня утром Шаламон приехал, сейчас на колокольне работает. Если памятную доску бы ставили, я и твое имя туда бы вписал, как имена тех баронов, что церковь строили. Немало ты набегался ради этих часов.

— Этого мне не надо! — сказал Берци, массируя лодыжки. — Если человека при жизни увековечат, имя его на камне выбьют, больно ко многому это обязывает. Такая ноша тяжела. Тебе я могу сказать, ты на меня не донесешь. Утром я взял несколько тыкв с поля государственного хозяйства. Не много, всего три штуки: две поменьше и одну большую, правда, ее уже поросята Михока тронули. Собственно, я их