Современная румынская повесть - Захария Станку

— А зачем он натянул одеяло на голову?

— Свет ему от лампы мешает, — шепнула старуха.

— До сих пор не мешал.

— Ну что ты ко всему придираешься? Оставь его, пусть спит.

— Я хочу у него кое-что спросить.

— Ничего не спрашивай. Перестаньте вы по ночам сходки устраивать, сынок. Оставь его, пусть себе спит! Вечно вы из-за политики грызетесь. Ни о чем другом и не разговариваете. К чему все время отца родного учить? Некрасиво это. Старших слушать надо. И чего ты всегда умнее хочешь быть?

«Что он собирается спросить?» — испугался старик под колючим одеялом. Ему было неловко и стыдно от того, что он так трусливо сжался и притворяется, будто спит. Прежде он взглядом мог сыну приказать. А теперь шевельнуться не смеет, потому что совесть у него нечиста.

— Знаете, мама, почему у отца шляпа в грязи?

— Он в канаву упал.

— Его столкнули.

— Кто столкнул?

— Можи Секей.

Старик шевельнулся под одеялом, но головы не высунул. «Ну все, конец!» Ему чуть ли не легче стало оттого, что страх разоблачения позади. Захотелось встать с постели, подойти к Иштвану и честно признаться, что сын был прав, а он вот теперь попал в передрягу. Но старик продолжал лежать, ощущая стыд и великую тоску в сердце, и не находил в себе сил подняться. Голова у него болела, его знобило. Ныли ноги, руки, все тело гудело от усталости.

Старуха, испуганно мигая, поглядывала на кровать и все повторяла: «Ох ты, господи, ох ты, господи!» Она боялась, что муж проснется и затеет перепалку. Но Иштван не собирался будить отца.

После собрания, которое окончилось столь позорно для Дани Лукача, Иштван решил склонить на свою сторону мать, сделать ее союзницей. С ней-то он и хотел сейчас потолковать. Мать со старенькими очками на носу латала рубаху. Иштван подкрутил в лампе огонь, чтобы ей посветлее было работать, потом расположился сам за столом и сказал:

— Не призывайте господа, мама. В этом вопросе нас все равно не примирить.

«Опять сердится! Мириться не хочет!» — заключил, лежа в постели, Дани Лукач.

— У нас разные взгляды, — продолжал Иштван, указательным пальцем тыча себя в лоб. — Отец одни латки да заплатки хочет ставить, а мы все изменить желаем, да так, что лет через десять никто села не узнает. Городом оно станет, вот увидите.

«Но-но! — Старику хотелось охладить сына. — Может, еще и трамваи по рельсам покатятся? Больно уж все легко у вас!»

— Сиксаи с дружками своими запугивают нас, грозятся вилами заколоть того, кто на их землю ступит. Но мы их не боимся. Придется им смириться.

— Прав твой отец, сынок, — сокрушалась жена Лукача. — Попадешь ты из-за них в беду. Сколько раз тебе говорила: не ходи один к Сиксаи. Дикие они люди… Озверели там одни на полях.

— Этого не бойтесь, мама. Вы на нашу сторону станьте. Поговорите с отцом. Увидите, плохо не будет.

«Как же, как же! И башмаки мне лакей чистить будет!» — бормотал про себя старик под одеялом. Но шевельнуться не смел.

— Вам теперь не сдюжить на тяжелых полевых работах, — продолжал Иштван. — А в коллективном хозяйстве машины будут. Мы, мама, теперь уже каждую осень да весну по родичам не бегаем, в долг упряжку не просим, не унижаемся… А когда я увижу, что у вас ни спина, ни голова не болит, что мотыжить вам не нужно ходить… Как же хорошо будет, когда… как бы сказать… станете за коллективной птичьей фермой смотреть, а за это получите зерно, деньги, фрукты, вино, сахар… Вы, мама, птицу любите. Оборудуем вам огромный двор с тысячью кур да гусей…

«Мать против меня настраивает! — определил под одеялом Дани Лукач. — А со мной, паршивец, никогда так ласково не говорит».

Иштван, увлекшись, продолжал:

— Сами видите, как нам сейчас трудно деньги заработать. От города мы далеко, от мира отгорожены, со всех сторон нас только грязь непролазная окружает. На рынок ездить не можем, наступит зима, начнутся вечные заботы: если продадим свинью, всю зиму на горохе да картошке сидеть будем. Если зарежем ее, на обувь и одежду не хватит. Вы, мама, вон в старых башмаках всю прошлую зиму проходили, тряпьем их набивали, чулками дырявыми, чтобы ноги в них не болтались. И пальто вашему уже пятнадцать лет, светится все, так изношено.

— Верно, сынок.

— Я и прошлую зиму глядел, как вы по улице в мороз ходили. Идете, съежившись, руки в рукава засунете, топаете в тяжеленных мужицких бочкорах. Платок у вас тонкий, и ноги от холода краснеют… Вот бы увидеть вас одетую, как кулачки ходят: в сапогах, хорошем теплом гарусном платке, не сгорбившуюся, с перчатками на руках…

Мать уронила на колени рубаху и, подняв брови, засмотрелась на пламя лампы.

— Надо же… чего ты только не придумаешь, — застенчиво улыбнулась она.

«Ну держись, сейчас они оба запоют!» — подумал Дани Лукач и отвернулся к стене, но одно ухо высунул из-под одеяла, прислушиваясь к беседе.

— Стара я уже, сынок, — сказала мать, словно отказываясь от сапог и нового теплого пальто. — Лучше о том подумай, что тебе дом нужен да кровать настоящая, а на топчане какой уж сон… Небось болит у тебя поясница, когда просыпаешься?

— Не болит, мама, не болит, что вы! Вот организуем коллективное хозяйство, там каждый месяц деньги платить будут. Скопим и на кровать, и к дому пристройку сделаем… Радио купим, сядете шить, включите приемник, музыка заиграет, хотите тихонько, хотите погромче… Скучать не придется!

— А я, сынок, никогда не скучала. У меня в жизни и времени на скуку не оставалось.

«Радио ему, вишь ли, не ерунда! Только башенные часы — ерунда!» — бормотал про себя старик, сердито поправляя на спине одеяло.

— А знаете, что у нас еще будет? Мы в коллективном хозяйстве шестьдесят дойных коров держать станем. Такой у меня план. Пастбище у нас есть, хлев есть, тут только умение да знание дела нужны. А потом каждое утро на столе свежее молоко будет. Из него сметана, простокваша, масло… Правда, мама?

— Хорошо, сынок, хорошо, но до тех пор много воды утечет.

— Только бы с отцом договориться!

— Я с ним поговорю, чтобы вы не ссорились.

«Этого еще не хватало, чтобы ты меня агитировала!» — возмутился старик, ему уже стало невтерпеж притворяться спящим. Голова у него гудела, глаза горели, в горле пересохло, и по спине бегали мурашки. «Не ровен час, воспаление легких схвачу». Он не на шутку перепугался, но потом подумал, что по крайней мере в селе