Современная румынская повесть - Захария Станку

бы и скот продать, и состояние прожить, тогда бы не пришлось все это туда отдавать, глупее не придумаешь. Чего только она не говорила, каких только обвинений не бросала ему в лицо! Всю ночь ревела да ругалась, открывая время от времени окно — проветрить комнату.

— Как же это ты надумал заявление-то подать? — вдруг принималась она выспрашивать снова. — Ужели и впрямь такую глупость сделал?!

— Сделал! — отвечал он, покуривая в тишине. — Сделал, и все тут!

— А меня-то отчего не спросил, а?.. Я ведь могу теперь, коли захочу, пойти к ним и заявить, что ты без моего сочувствия действовал.

— Ступай, коли хочется, только я бы не советовал тебе это делать!..

— Это почему еще?

— Потому что я им уже объяснил, что ты все знаешь и согласная… Так что лучше успокойся. Я тебе сам опосля объясню, что да как… Тогда и сама увидишь все как есть…

— Да уж небось увижу, разузнаю. Прежде-то ты мужик толковый был, а теперь вот дурака свалял, дал промашку! Попал палкой по луже, да по самые глаза и забрызгался, вот и дуришь сослепу!

Женщина никак не хотела успокоиться. К утру она было унялась, но тут же отправилась в село за подмогой, скликая на голову мужа всю свою родню.

— Вы только поглядите на него, дорогие вы мои! — обращалась она к родственникам. — Ведь правда, хорош!.. Сам тише воды, да еще и улыбается… Это после того, как таких делов натворил — не расхлебаешь! Глупость содеял несусветную!.. Словно ума решился!.. У меня, дорогие мои, душа переворачивается, а ему хоть бы что!.. Только голову мне сказками морочит, потом, дескать, все объяснит, это-де у него такая тактика!..

Родственники тотчас приняли ее сторону и набросились на мужа.

— Послушай, Висалом, — подступил к нему с расспросами шурин Иримие, — ужель ты и впрямь записался?

— Ты и сам видишь, что записался! — отвечал тот.

— Совсем записался или только так, для формы?.. Может, пошутил?..

— Какие уж тут шутки, Иримие?! Ты что, нешто с такими делами шутки шутят?!

— Ладно, будь по-твоему, да ведь и самому-то тебе это как раз сейчас на ум взбрело?

— Что значит: как раз сейчас?

— А то и значит, что мало ты над этим думал, вот что!.. Нешто не видишь, что энти собираются нормы на землю отменить?

— Ну и что с того?

— То есть как это — что с того? Да ведь после норм могут отменить и еще кое-что!.. Не по доброй воле, само собой, а со страху, из опаски!.. Сам увидишь, как они пойдут на уступки и с коллективизацией своей, от которой им никакого проку, только народ взбудоражили да растравили! А больше ничего!..

— Может, оно и так, только неужто они прямо сейчас на уступки пойдут?!

— Думаю, пойдут!.. И дивлюсь, как это ты сам во всем не разобрался — ведь я знавал тебя другим человеком. Привык к тебе за советом обращаться. А вот теперь…

Когда отступился Иримие, на Висалома насели остальные родичи — братья и сестры Марты, — наперебой требуя отчета и изводя его самыми неожиданными вопросами. Вскоре он до того разозлился, что при всей своей природной кротости и сдержанности готов был вытолкать родственников за дверь. Однако овладел собой — и не потому, что побоялся, а просто подумалось: нехорошо напрашиваться на слезы и скандал «как раз сейчас». Хотел было объяснить им на пальцах, какой держал расчет, когда подавал заявление. Но отказался и от этого намерения, еще быстрее, чем от первого. Не приходилось и надеяться, что его поймут. Кроме того, он уже не был столь уверен в себе. Упреки жены и настырные расспросы родни словно бы подорвали ту решимость, которая толкнула его на этот необычный и неожиданный шаг. До сих пор он вовсе не задавался вопросом, что станется с ним, если он не встретит там подобающего приема, если не сможет вновь отвоевать себе то положение, что занимал всю жизнь, в соответствии со своими заслугами, в которые он издавна неколебимо уверовал. Он пошел на поводу у обстоятельств и подался туда, чтобы опередить других, с которыми всегда прежде да и теперь еще был заодно. «Ну а коли и впрямь впросак попаду? — задавал он себе вопрос, продолжая слушать родственников. — Что тогда? Ногами топать да локти кусать?.. И смотреть, как другие над тобой смеются?..» Конечно, могло случиться и такое, только Висалом не хотел слишком задумываться над тем, что бы с ним сталось, если бы не удалось добыть себе обратно все то, что было отнято у него силой, несправедливо, ибо, как он считал, с некоторых пор по отношению к нему допускались беззакония и издевательства — а именно с тех пор, как он попал в список, как стали им интересоваться; то и дело стучали к нему в ворота заготовители и агенты-инкассаторы — ведь даже они сменили название в прозывались теперь не сборщиками налогов, а агентами: наверное, так приятнее на слух. «Вот я и решил испробовать теперь другой путь, поумнее, — с вызовом подытожил он, спеша разом покончить с этими глупыми опасениями, — ведь мне все равно ничего больше не оставалось!.. Кто криво стоит, тот и судит неправо!..» Потом он вдруг повернулся к гостям и прямо в лицо попросил оставить его в покое, не лезть со своими пророчествами и нравоучениями.

— Никому не дано знать, что ждет его в будущем! — добавил он, помедлив, с задумчивым, словно бы снисходительным видом. — Ежели, к примеру, выбрал какую дорогу, так только ту землю и чувствуешь, по которой идешь! А коли еще и туман вокруг, то дальше собственного носа и не видишь!.. Так и в жизни… И коли теперь я вдруг на такой шаг решился, стало быть, такова моя воля! По мне, значит, так лучше!

Когда родственники удалились, Висалом пошел в сарай, побросал все инструменты и инвентарь на телегу: плуг, борону, дышло, пропашник, сеялку для кукурузы, — вывел из стойла волов, не торопясь запряг их, повязал на рога постромки с красными кистями, словно отправлялся на свадьбу, по бокам телеги привязал корову и лошадь, а сам с неуклюжей, медлительной поспешностью пошел отворить ворота. Жена его, неотступно следовавшая за ним по пятам, заметалась по двору, сокрушаясь по быкам, оглаживая холку лошади, разговаривая с коровой, хотя никогда прежде ни особой нежности, ни сердобольности за ней не замечалось. Однако Висалом со свойственной ему решительностью и упорством, не слушая Марту, влез на передок и щелкнул кнутом. Когда быки припустили во весь опор, чувство сожаления острой болью пронзило ему сердце, однако он и тут не