Современная румынская повесть - Захария Станку

и подозрительным взглядом. «Со всеми вами разделаюсь!» Сильно обозленный, он поднимался вверх, готовый, коли придется, сразиться хоть с целой сотней. Одним духом добежал до парка, там остановился под могучими шелестящими дубами.

— А ну, выходите, негодяи! Здесь я, если видеть меня желаете! — закричал он хриплым от возбуждения голосом.

Сейчас Иштван не боялся никого и ничего. Он нащупал в кармане нож с железной рукояткой, но не вынул его, драться он не собирался, ему хотелось лишь взглянуть этим людям в глаза. Он ждал и прислушивался. Потом заметил, что трое перелезают через высокую изгородь госхоза. Им надо было поскорее оказаться в другом конце села, как можно дальше от дома Дани Лукача. Если это удастся, завтра никто не докажет, что они здесь были. Иштван не стал кричать им вслед, пусть думают, будто он отстал. Собрав все силы, он кинулся за ними вдогонку. Один из убегавших вдруг споткнулся и упал, остальные двое удирали со всех ног. Иштван схватил упавшего за шиворот и, когда тот с трудом приподнялся, повернул его к себе лицом. Руки у него были сильные. При желании он мог сломать и раздавить ладонями что угодно.

— Дай-ка я на тебя погляжу! Ты кто такой? Кто мои окна бил?

Перед ним стоял темнолицый, напоминавший борзую Можи Секей. Он дрожал в руках секретаря.

— Ну, пошли к вахмистру, я тебя ему представлю!

— Отпусти, — вырывался Можи, он даже был согласен оставить в руках Иштвана воротник. — Чего ты от меня хочешь? Я твоих окон не бил. Не бил… Чтоб мне ослепнуть, коли я вру…

— Пошли, пошли к вахмистру! — Иштван так поддал Секею, что тот снова шлепнулся в грязь.

Можи Секей, чтобы как-то доказать свою невиновность, принялся кричать вслед тем двум, которые убегали:

— Поглядите, что он со мной делает! Отпусти, а не то… — Однако угрожать он не посмел.

Младший брат Можи бежал обратно со здоровенной дубиной в руках. Она-то его и выдала. Он бросился на Иштвана и заплетающимся языком — он был пьян — принялся грозить:

— Голову тебе проломлю… не только окна… Брата моего ограбили… деньги у него отняли… Вы знали, что будет коллективизация!.. Ворюги!

Младший Секей — коренастый, задиристый человек — был пастухом, за воровство и драки он уже дважды сидел в тюрьме, а когда напивался, то и мать родную не щадил. За голенищем сапога он всегда носил нож, но сейчас, несмотря на хмель, его прошиб испуг, и он даже отрезвел слегка. Ведь связались-то они с партийным секретарем! Поэтому он не осмелился вытащить нож и только размахивал дубиной.

— Отпусти моего брата!

— Я отведу его в участок! Там ему место.

— Отпусти!

Иштван одной рукой оттолкнул пастуха, от которого несло винным перегаром и пахло творогом и сыром. Тот отступил, ухватил дубину обеими руками и взмахнул ею. От первого удара Иштвану удалось уклониться. Второй пришелся ему по лбу. Больше с земли он не поднялся.

Оба Секея насмерть перепугались. Тотчас утихнув и отрезвев, они уставились на потерявшего сознание секретаря. Затем попробовали привести его в сознание. Трясли за плечи, терли лоб. Можи отправился было за водой к ночному сторожу государственного хозяйства, который жил поблизости, однако по дороге передумал и вернулся. Дал брату оплеуху. Получил сдачи. Они начали драться, валяясь в грязи, тузя друг друга.

— Ты меня в тюрьму засадишь! Зачем ты его ударил? — шипел Можи, отчаянно молотя кулаками. Брат защищался слабо, так как был пьян. В конце концов он бросил дубинку и убежал. Можи Секей еще какое-то время топтался возле неподвижно лежащего Иштвана, ругался и рвал на себе волосы.

— Что ты со мной сделал, негодяй? — бранил он младшего брата. — В тюрьму засадил… из-за полхольда земли… Накажи тебя бог! Разрази тебя гром!..

Он снова отошел и снова вернулся к Иштвану. Склонился над ним, приложил ухо к груди, прислушался: бьется ли сердце.

«Не умер. Коли умрет, мне конец». И все-таки побежал за ночным сторожем. Кто знает, где дремлет сторож, укутанный в свой тулуп? Можи разбудил его жену и сына.

— Скорее, скорее идите, кто-то убил Иштвана Лукача! Да сделайте вы что-нибудь! Приведите лошадь из хлева, за доктором пошлите! Я как раз к вам шел, с мужиком твоим хотел потолковать, вдруг вижу, лежит в грязи человек…

Заслышав шум, откуда-то появился ночной сторож. Зажег керосиновый фонарь, велел сыну бежать за председателем народного совета, жену послал в родильный дом за медсестрой. Разбудили и директора государственного хозяйства. Конторщики, конюхи, трактористы взяли фонари и отправились за Иштваном. Ночной сторож поспешил к Дани Лукачу:

— Дядюшка Дани, идите сюда! Выходите скорее, беда!..

Можи Секей некоторое время вертелся в толпе и всем рассказывал, как, направляясь к ночному сторожу, по дороге наткнулся на Иштвана, лежащего без памяти на земле. Нечистая совесть и отчаянный страх привели Секея и в милицейский участок.

— Товарищ капрал… — забарабанил он в дверь. — Иштвана Лукача по голове ударили. Голову ему разбили… Я к ночному сторожу шел… увидал его на земле… Говорю, как бы бедой не кончилось…

Когда появились председатель Ковач и медсестра, Иштвана уже положили на рессорную платформу с колесами на резиновых шинах. Шофера грузовика нигде не нашли, поэтому один из трактористов взялся отвезти его в больницу на своей машине, включив третью скорость. Больница находилась в соседнем селе, километрах в десяти. Жена директора госхоза принесла подушку, одеяло, ночной сторож положил на телегу соломы, и все, кто смог, взобрались на платформу и уселись рядом с Иштваном. Трактор в двадцать пять лошадиных сил, громыхая и отчаянно дымя, ринулся через море грязи.

Из глаз председателя народного совета Ковача катились слезы:

— Иштван, дорогой ты мой товарищ, что с тобой сделали?

Две огромные ладони, словно маленькие подушки, он подложил под голову секретаря, чтобы она не тряслась — дорога была скверной. Возле председателя сидела медсестра. Она была молодая, только начала работать и сейчас очень испугалась и не знала, что ей делать. Стирала ватой кровь, которая, сочась из раны, заливала Иштвану глаза, и с помощью фонендоскопа следила за биением его сердца. На платформе сидел и директор государственного хозяйства с двумя трактористами и главным инженером. А сзади, на краю телеги, у ног Иштвана, — Дани Лукач. Когда он увидел сына, силы оставили его, и, пока остальные рассаживались, он с ужасом смотрел на кровь на лбу Иштвана. Беспомощно смотрел, как сына подымают, кладут на платформу, разрывают на нем рубаху, трут смоченной в спирте ватой грудь. Смотрел, что делают с его единственным сыном. Спотыкаясь, бродил, словно чужой, среди людей, а