Современная румынская повесть - Захария Станку

признал себя побежденным. «Конечно, быки добрые, — вздохнул он, — молодые и статные, но реветь по ним, ей-богу, не стоит! Только глупцы да простофили распускают слюни по всякому поводу… Когда надо и не надо… А человеку рассудительному тут раздумывать нечего… В конце концов, каких только быков у меня не перебывало?! Сколько на своем веку случалось мне торговать быков?! Вот и теперь тоже что-то вроде торга, только на другой манер, больше в обход… Как раз по нонешним смутным временам, когда все смешалось!.. Ежели к ним не приноровиться да их не обуздать, все к чертям пойдет!.. Сгинешь дурак дураком, коли не сумеешь щелку отыскать, а через нее, глядишь, и на простор выберешься!..»

Если бы ему задали вопрос, как он пришел к таким мыслям, Висалом едва ли сумел бы объяснить внятно и подробно. Пожалуй, его только и хватило бы ответить, что жизнь всегда жизнь и люди всегда люди, они никак не супротив всех, просто от природы привыкли жить на свой манер, как повезет, в суете, в борьбе за свое место под солнцем, всяк в меру своих силенок и хитрости, больше хитрости. «Так уж от века повелось! — добавил бы Висалом с твердостью, как человек, уверенный, что нашел самое подходящее объяснение сложившейся ситуации, из-за которой у него полон рот хлопот. — Так тому и впредь быть! Зря иные говорят, будто жизнь — одно страдание! Пустые слова, утешенье для дурачков!.. Те, что поумнее, отвечают, что надо заниматься своим делом!..» Ничего больше он не сумел бы сказать, потому что никогда не был большим мастером объяснять да доказывать. Жил по своему разумению в уединении, занимался своими делами, хозяйством и семьей, со временем создав себе — в известной мере заслуженно — авторитет человека, который, знает, чего хочет, и умеет взять свое от жизни. Политикой он не занимался, то есть ни в какие бучи-заварушки не лез, и самим примарством своим обязан был скорее случаю. Еще в армии водил знакомство с волостным старшиной, и случилось так, что тот, попав в эти места во времена фронта национального сопротивления, явился в село и поставил Висалома сельским главой. Позднее он же его и сместил, и Висалом ничуть об этом не жалел. И ничуть этим не огорчился. И в ус не дул. Продолжал себе заниматься своим хозяйством, выращивал и откармливал скотину, нажив, особенно за годы войны, хорошие деньги, и еще больше разбогател. Такими вещами, как политика и власть, стал интересоваться лишь позднее, после войны и Освобождения. В каком-то смысле он не был к этому готов и поначалу испугался тех перемен и переворотов, которые происходили в стране словно бы ни с того ни с сего. «И что же дальше-то будет? — вопрошал он себя с некоторых пор, теперь уже и не помнил с каких. — К каким мерам прибегнут энти?! И что, наконец, станется с нами?..» Говоря «мы», Висалом Лие имел в виду себя и себе подобных — настоящих крестьян, потому что он никогда не считал крестьянами и даже просто людьми тех, у кого не было ни своего скота, ни своей земли. «И чего это и те и другие к нам пристают?! Не хотят нас в покое оставить?.. Чтобы и мы тянули лямку? Чтоб и мы вносили свою долю?..» Пререкаться он ни с кем не пререкался, новый строй никогда не бранил и ни разу не позволил себе дать волю гневу или ярости. Человек по природе весьма уравновешенный, он так крепко верил в свою правоту, в правильность своего образа жизни, что подобные порывы не имели над ним власти. Лишь один раз он вышел из себя, году в пятьдесят третьем или пятьдесят четвертом.

В том году мало что уродилось, и он пошел в совет поговорить с председателем насчет облегчения налога. На сокращении поставок картофеля настаивал особенно, умолял чуть не слезно. У него затопило тот участок, где был посажен картофель, и теперь следовало бы скостить всю эту часть налога, однако председатель уперся — и ни в какую. «Есть корова, нет коровы, а молоко подай!» — твердил он свое. «Да не о корове речь, товарищ! — отвечал Висалом. — Речь о картофеле, о картошке!..» — «Картошка, картофель — все едино!.. Есть ли, нет ли — а мне вынь да положь!.. Кабы ты из другой категории был, тогда бы еще можно поговорить. А так…» — «Из какой еще категории? Что еще за категория? Я крестьянин… И ежели вы не смените свою тактику и не откажетесь от крутых мер, все сельское хозяйство у вас прахом пойдет!..» Но председатель оставался невозмутим: «Есть ли, нет ли — вынь да положь!..» И тогда, поняв, что с представителем народной власти каши не сваришь, Висалом плюнул, съездил в тот же день в Сибиу, купил на рынке картошки по полторы леи за килограмм и продал государству по 0,15 леи — «пусть его крепнет и процветает». И на обратном пути в поезде, среди ночи, ему вдруг пришло в голову, что он уже стар. От ярости и гнева мутилось в голове. Он был вне себя. «Где только у них стыд! — думалось ему. — Не терпится меня по миру пустить! Это меня-то… Ни за что ни про что… Мерзавцы!..» Поезд с грохотом мчался сквозь тьму, а он сидел, забившись в угол, один в купе первого класса — с досады он взял билет в первый класс, — и всю дорогу ворчал и ругался. Ругался на тех, кто верховодил в его селе, кто сбрасывал со счетов настоящих крестьян, опору села. «Категория и классовый подход?! — негодовал он. — Нас от этого не убудет, а вот вам эти категории как бы боком не вышли! Смотрите, как бы вам беды не нажить!.. Все прахом пойдет, коли будете так над честными людьми измываться! Я вот, к примеру, ежели хотите знать, никому в карман руку не запускал… Ни с кем из-за земли не дрался. И по судам не таскался, как другие… И ежели хозяйство у меня росло да крепло, так только из-за того, что хорошо хозяйствовал!..» В этом отношении Висалом Лие был совершенно прав. Он никогда не шел на обман — жил, по его словам, честно, только больше других полагался на торговлю. А если при покупке скотины или клочка земли и случалось кого обойти, то не нарочно, а из-за того, что так уж складывались цены и так уж в то время делались дела. «А теперь энти вот, — негодовал он, мучаясь одышкой, душившей его по временам, — любой ценой хотят меня вором и разбойником