Современная румынская повесть - Захария Станку

его станут жалеть, скажут: столько он ради нас работал на ремонте дороги, аж заболел. И он представил, как хворый сидит в тулупе на крыльце и люди, проходящие мимо, спрашивают: «Отчего вы заболели, дядюшка Дани?» — «Да все общественная работа. Когда камни ворочал для дороги, чтобы вам начищенных сапог в грязи не замарать, тогда и простудился».

— Знаешь, чего бы хорошо купить, Иштван? — донесся до него примиренный, мечтательный голос жены. — Швейную машинку. За нее по частям выплачивать можно. Вот бы мне дожить до того времени! Господи, как я была бы счастлива! Двадцать лет назад говорила я твоему отцу… да что там двадцать… лет тридцать уже… Но он все только обещал.

Это окончательно вывело из себя Дани Лукача. Он сбросил одеяло и выскочил из постели на середину комнаты в одной рубахе и подштанниках.

— Ты что жалуешься, старая кочерга! Не пропивал я твоих денег! Жили, как умели, в шелка да бархаты я тебя одевать не мог. Бедняками мы были…

— Опомнись, бешеный! Я спроста сказала! — успокаивала его жена. — А хорошо, коли все так будет, как Иштван сказывает. Я бы машинку сюда к окну поставила. Светло было бы, а вечером лампу поближе бы подвешивала…

— Нет, мама, не так! — рассмеялся Иштван. — Поглядите-ка… правой рукой вы колесо крутить будете… надо машинку поставить, чтоб свет на иглу падал и тени от руки не было. Сюда ставить нужно, смотрите…

— Вы и вовсе с ума спятили! — смягчился Дани Лукач и расхохотался.

— Ну, отец, — Иштван решил воспользоваться редкой мирной минутой, — давайте-ка сюда деньги. Отнесу их Можи Секею. Договор расторгнем, дом сейчас строить не будем, а вы заявление подпишите. Его и заполнять не надо, все готово, подписывайте!

— Давай скорее перо, покуда у меня охота не пропала! — смущенно улыбнулся старик. Как ни совестно, а ведь пришлось сдаться, его победили, нечего теперь и упираться: поднявшаяся вокруг него буря не утихнет, пока он не вступит в коллективное хозяйство и не докажет Ковачу и всем прочим свою честность и преданность. В этот момент он подумал о том, что до сих пор ему и в голову не приходило: если он встанет рядом с Иштваном на передний край, через несколько недель и о нем заговорят на собрании. «Дани Лукач вовлек столько-то человек. Уж коли он за дело примется, рукава засучит, сразу заметно станет. Где он пройдет, там след останется». Его охватило нетерпение и беспокойство, захотелось поскорее начать, чтобы все исправить, чтобы и он мог сидеть с поднятой головой на партийном собрании. И как всегда, когда он за что-нибудь брался, так и теперь мысли его целиком сосредоточились на новых планах.

«Завтра вовлеку Андраша Бокора, Лайи Бако и Пишту Келемена. К первому пойду рано утром, ко второму в полдень, а к третьему вечером. Ковач глаза вылупит, когда узнает».

— Ну, где перо? — поддернул он подштанники. — Давай-ка сюда, а то я и тщеславный, я и реакционер, я и против закона иду. Свою честь съел, теперь у Ковача взаймы просить буду. Его честью попользуюсь, пока свою не заслужу… Давай сюда перо!

— Послушай, не в подштанниках же… Коли ты на такое великое дело решился, — засмеялась, глядя на него, жена, и, хотя сказано это было в шутку, Дани Лукач от замешательства принял ее слова всерьез и начал торопливо искать брюки.

— И так сойдет! Подписывайте поскорее, а то, чего доброго, передумаете, пока брюки найдутся, — шутил Иштван, подвигая старику чернильницу.

Старуха поправила огонь в лампе. Иштван разгладил скатерть, придвинул отцу стул и смотрел из-за его плеча, как старик водит по белой помятой бумаге пером, зажатым в тяжелой, мозолистой руке. Затем он обнял отца, положил руку на его плотную, упрямую шею. Старуха даже слова вымолвить не смогла от нахлынувшего на нее счастья.

— Больше вы не будете ссориться.

— И в доме наступит тишина.

— Да, тишина.

— И ты не уйдешь из дому?

— Не уйду.

— И вы не будете гоняться друг за другом по селу?

— Вместе будем уходить и вместе возвращаться к ужину.

— Услыхал господь мои молитвы! Услыхал!

— Я бы на вашем месте скорее отца благодарил!

Из глаз старухи полились слезы.

И тогда послышался странный шум.

Сначала снаружи о стену что-то стукнуло, потом с дребезгом разлетелось стекло в окне. В дом ворвался ветер и смел со стола вступительное заявление Дани Лукача.

На мгновенье все трое остолбенели. Старуха уронила иглу и, закусив руку, смертельно испуганная, уставилась на Иштвана, словно это он разбил окно. Дани Лукач, оттолкнув от себя ногой стул, оглядывался вокруг, как человек, попавший в незнакомое место, потом двинулся к окну, желая выглянуть на улицу.

— Отойдите! — крикнул ему Иштван и сам отпрянул, потянув за собой мать.

Старуха упала от страха на пол возле топчана и закричала. По раме окна стучали камни. Потом разбилось второе окно, камень, величиной с гусиное яйцо, ударился в полку с посудой, и потом на дом обрушился целый град мелких камней. Стаканы на полке разбились, кувшин опрокинулся, и вода полилась на пол. Иштван бросился спасать лампу. Мгновенно сдернул ее с крюка и поставил на пол рядом со шкафом.

— Эй, вы чего делаете?! — отчаянно заорал Дани Лукач.

— Встаньте возле стены! И не двигайтесь! — прикрикнул на него Иштван.

С улицы донесся топот, шарканье ног, сдавленные ругательства. Поток камней так же неожиданно прекратился, как и начался. В зияющее черное окно влетел комок глины, затем все стихло. Старуха поднялась с пола. Она все еще дрожала и что-то бессвязно бормотала. Дани Лукач не испугался, он суровым взглядом обвел комнату.

Иштван выскочил на крыльцо.

Он стал искать топор, но на обычном месте, в углу, его не сказалось. Так, без топора, он и выбежал за ворота. Иштван злился на себя за то, что так поздно вышел из дому, но он боялся за стариков — как бы им в голову камнем не попали — и сначала хотел убедиться, что они в безопасности.

Возле дома никого не было.

По небу ветер гнал черные тучи, за углом дома плакала ива и бешено лаяли соседские собаки. По противоположному холму, у подножия которого раскинулся парк государственного хозяйства, бежало вверх трое людей.

— Стойте, крысы! Мне известно, кто вы!

Он бросился за ними. Бежал по грязи меж кустов орешника и крыжовника, не надеясь даже узнать хотя б и одного из них. Первый, о ком он подумал, был сын Сиксаи, с которым несколько дней назад он встретился в поле. Он представил себе твердолобого парня с бычьей шеей