Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

Счастливый этот день наступил. Десятки раз прочитали мы каждую главу вслух, много раз перепробовали каждую фразу на слух и на глаз, неизменно находя где-нибудь то рифму, столь неуместную в прозе, то неловкий переход.

Наконец отдали рукопись машинистке и потом, еще раз прочитав, – Маршаку.

Я нарочно забежала к нему в его отсутствие и как сюрприз положила на стол. Придет – увидит.

Вечером мы были у него. Маршак доволен! Он пренаивно говорит, кивая мне на Митю: “Вы, Лидочка, не представляете себе, какой у вас талантливый муж. Если бы я был женщиной, я непременно сам вышел бы за него замуж. Сколько книг он еще напишет для нас!”

Все это, конечно, не означало, что работа окончилась. Нет, Самуил Яковлевич то предлагал другие названия глав, то заставлял переделывать концовки или начала, то придумывал другие подписи под таблицами. Потом новые заботы: Митя читает рукопись в школе, в пятых и шестых классах – он читает, а я вглядываюсь в лица: вот заскучали как будто? неподвижны? значит, главка затянута? нет, это они размышляют! вот огорчились, вот задумались, а вот и рады: найден гелий на Земле! Митя кончил – от расспросов отбоя нет. Потом встреча с художником Николаем Федоровичем Лапшиным (которого пригласил иллюстрировать книгу Владимир Васильевич Лебедев), потом публикация в журнале “Костер”, потом – в альманахе Горького с предисловием Маршака (он попытался объяснить разницу между книгой научно-популярной и научно-художественной). Потом три корректуры отдельного издания. И вот у меня в комнате, на откинутой доске Митиного – моего! – бюро яркая желтизна переплета, а на титульном листе ярче линии Д3 светится надпись:

Дорогой Лидочке, без которой

я никогда не мог бы написать эту книгу

Митя, 21 апр. 1936.

“Gentleman in distress”? Ложь. “We are happy”[8].

6

За несколько месяцев до выхода в свет первой Митиной детской книги он защитил диссертацию на звание доктора физико-математических наук.

Защита состоялась 22 ноября 1935 года.

Председательствовал на заседании ученого совета академик А.Ф.Иоффе. Присутствовало около сорока пяти человек, среди них члены Совета: Я.И.Френкель, В.К.Фредерикс, Б.М.Гохберг, П.И.Лукирский, Д.В.Скобельцын, М.В.Классен-Неклюдова, А.П.Александров, С.А.Бобковский, Л.М.Неменов.

Стенограмма заседания сохранилась. Приведу отрывки.

В.А.Фок:

“Работа М.П. – первая работа по квантованию гравитационных волн, в которой дело доведено до получения физических результатов. В работе Розенфельда, посвященной тому же вопросу, содержатся лишь общие математические результаты.

В работе М.П. проведено исследование гравитационных волн в инвариантном виде и, далее, доведено до конца квантование. Большой интерес имеет здесь аналогия между волнами гравитационными и электромагнитными. Эта аналогия дала возможность использовать аппарат электродинамики, но, помимо этого факта, она представляет интерес с физической стороны”.

Так начал свое выступление В.А.Фок. Вот как окончил свое И.Е.Тамм:

“…Нельзя не отметить чрезвычайную математическую сложность проблемы, которой посвящена диссертация.

Успешное разрешение ее свидетельствует о значительном математическом искусстве автора. Только искусное использование специальных математических приемов сделало поставленную себе автором задачу вообще практически разрешимой. Таким образом, М.П.Бронштейн в своей диссертации впервые и притом исчерпывающим образом разрешил сложную и важную физическую проблему”.

Докторская степень была Матвею Петровичу присуждена.

Помнится, вернулся он в тот день с заседания Ученого Совета домой более утомленный и более веселый, чем обычно. “Криптон – это гелий?” – спросила я, заслышав ключ и отворяя дверь навстречу. “Приезжай – увидишь”, – ответил Митя. – “А что, сварила сегодня Ида Петровна обетованный компот?”

Вот и всё. Других торжеств не последовало. Никаких банкетов, ни ресторанных, ни домашних, мы не устраивали. В те времена подобных официальных празднеств в нашем кругу в заводе не было. Митя принялся готовить изложение своей “докторской” для журнальных публикаций. Отрывки напечатаны в 1936 году в двух номерах двух научных журналов: в статье “Квантование слабого гравитационного поля” (Physikalische Zeiteschrift. Band 9. Heft 2–3) и в статье под заглавием “Квантование гравитационных волн” (“Экспериментальная и теоретическая физика”, т. 6).

Труд в науке был для Мити жизнью, отдыха он не хотел и не знал. Мысль трудилась и на прогулке, и в разговоре с друзьями, и в лодке, и на велосипеде, и в трамвае.

Не столько он владел математикой, сколько математика – им. Через несколько лет, познакомившись с Анной Ахматовой и часто встречаясь с нею, заметила я одно ее свойство: она способна была и в гостях, и при гостях продолжать свой таинственный труд. Если внутри нее писалось – пелось, диктовалось, звучало, – она продолжала вслушиваться в “один, все победивший звук”, ловить “продиктованные строчки” – сквозь разноголосицу общего разговора и даже принимая в нем участие.

Ту же способность нежданно погружаться в себя, вглядываться, вслушиваться, наблюдала я, еще задолго до своей встречи с Ахматовой, у Мити. Письменный стол для любого труда, научного или литературного, неизбежен – многочасовый труд в ночной или дневной тиши. Однако я видела иногда (каюсь, и не без досады), как Митя, в разговоре с общими друзьями или даже наедине со мною, прислушивается не к нашим голосам, не к спору, в котором только что принимал живое участие, а к внезапно, быть может, помимо воли зазвучавшему в нем голосу. “Что с тобою? Куда ты подевался? Голова заболела?” “Нет, – отвечал Митя смущенно, – но, понимаешь, задача все не решалась, не решалась, а вот сейчас внезапно почему-то решила решиться”. И он украдкой (если при гостях) выхватывал записную книжку, а если мы наедине – откровенно бросался к столу. “Пожалуйста, меня извини”.

Кроме “Солнечного вещества”, кроме очерка “Самый сильный холод” (“Еж”, 1935. № 9), где одним из персонажей был тот же неподатливый гелий, Митя, к великой радости Самуила Яковлевича, написал еще две научно-художественные книги: об открытии Рентгена и об открытиях Попова и Маркони.

Это был уже сложившийся мастер. Ни мне, ни Маршаку уже почти не приходилось ему помогать. Он писал сам. Собирался, по собственному почину, написать для детей книгу о Галилее. Уговаривал при мне Гешу Егудина писать для подростков. Придумывал темы. Предложил на выбор: грек Эратосфен либо шотландец Непер.

– Если ты мне докажешь логически, – неспешно ответствовал Герш Исаакович, – что писать книги для детей приятнее, чем, например, лежать на диване и перечитывать “Войну и мир”, – я тотчас же примусь за работу.

Митя пытался доказывать соответственно логике. Герш Исаакович ходил по комнате, курил и отмахивался от Митиных рассуждений, как от папиросного дыма.

– Все она, она, родная, – говорил Митя.

– Кто – она? – приостановившись, спрашивал Герш Исаакович.

– Да все она, она же. Лень-матушка, вот кто! – с важностью говорил Митя.

– Логики не замечаю, – отвечал Геша.

– Она, она!.. – повторял Митя.

– Логической убедительности не наблюдается, – повторял Геша.

Этот разговор, с небольшими вариантами, происходил между ними