Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

…Круг наших дружб и приятельств не был слишком широк, но увлекателен и разнообразен. Из коренных, давних друзей Матвея Петровича часто бывали у нас трое. Чаще всех Герш Исаакович (или попросту Геша) Егудин. С ним Митя постоянно обходил букинистов, оба они были превеликие книжники, читатели и собиратели книг. Затем Лева Ландау. С ним Митя уединялся обычно у себя в комнате, и они обменивались длиннейшими монологами, из которых я, если случалось мне присутствовать, не понимала ни единого слова, разве что и или а. Лева непоседливо расхаживал по комнате, а Митя взбирался на верхнюю ступеньку деревянной лесенки и произносил свои тирады из-под потолка. Разговаривали они весьма глубокомысленно и при этом соблюдали очередность, будто на заседании, не позволяя себе перебивать один другого. Иногда Ландау продолжал расхаживать, а Митя садился за письменный стол. Разговор продолжался, но уже не только устный: Митя писал[9].

Если я бывала дома – что, по правде сказать, случалось не часто, – Ида Петровна приносила чай с бутербродами не к Мите, а ко мне в комнату. “Лева, Митя, ужинать!” – кричала я. Митя спускался со своей высоты, и оба, прекратив обмен монологами, приходили ко мне.

Не знаю, как на семинарах или в дружеском общении с собратьями по науке, но с простыми смертными Ландау никакой формы собеседования, кроме спора, не признавал. Однако меня в спор втягивать ему не удавалось: со мной он считал нужным говорить о литературе, а о литературе – наверное, для эпатажа! – произносил такие благоглупости, что спорить было неинтересно. Увидя на столе томик Ахматовой: “Неужели вы в состоянии читать эту скучищу? То ли дело – Вера Инбер”, – говорил Ландау. В ответ я повторяла одно, им же пущенное в ход словечко: “Ерундовина”. Тогда он хватал с полки какую-нибудь историколитературную книгу – ну, скажем, Жирмунского, Щеголева, Модзалевского или Тынянова. “А, кислощецкие профессора!” – говорил он с издевкой. (Все гуманитарии были, на его взгляд, “профессора кислых щей”, то есть “кислощецкие”.) “Ерундовина”, – повторяла я. И в любимые Левой разговоры об “эротехнике” тоже не удавалось ему меня втянуть. “Кушайте, Лева”, – говорила я в ответ на какое-нибудь сообщение о свойствах “особ первого класса” и клала ему на тарелку кусочек торта. “Лида! – сейчас же вскрикивал Лев Давыдович, – вы единственный человек на земле, называющий меня Левой. Почему? Разве вы не знаете, что я – Дау?”

– “Дау” – это так вас физики называют. А я кисло-щецкий редактор, всего лишь. Не хочу притворяться, будто я тоже принадлежу к славной плеяде ваших учеников или сподвижников.

Митя, придерживаясь строгого нейтралитета, вслушивался в нашу пикировку. Забавно! Его занимало: удастся ли в конце концов Ландау втянуть меня в спор или нет.

Третьим Митиным другом, часто посещавшим наш дом, был Дмитрий Дмитриевич Иваненко, по прозванию Димус. (Ландау – “Дау”; Митя – “М.П.” или “Аббат”, Иваненко – “Димус”.)

Признаюсь: Димуса я невзлюбила сразу. Прежде всего вечный хохот – не смех, а победно-издевательский хохот, округляющий и без того круглое лицо, обнажающий белые, безупречно ровные, один к одному, блестящие зубы. Насколько Ландау долговяз, длинноног, длиннорук, угловат, нелеп и при всей своей нелепости – привлекателен (вероятно, по той причине, что открыт, прям и резок), настолько Димус и не длинен, и не короток, а, что называется, “в самый раз”. Нарочитых, дразнящих глупостей не произносил он ни всерьез, ни наподобье Дау “для эпатажа”; был многосторонне образован и безусловно умен. Нелепого, задиристого, как в Леве, или житейски-наивного, как в Мите, в нем ни грамма, зато обдуманный цинизм – через край. Однажды он зашел к нам в редакцию: “Беда… заболел приятель… надо известить тетушку, а до автомата километр… разрешите позвонить…” “Пожалуйста”. Димус долго искал тетушкин номер, перелистывая нашу новую, только что нам выданную толстенную общегородскую адресно-телефонную книгу. Потом долго говорил. Потом ушел. К концу рабочего дня наша секретарша хватилась этой необходимейшей изо всех книг. Я позвонила Димусу – не унес ли он с собой по рассеянности? “По рассеянности? – с хохотом ответил Димус. – Нет, я унес ее нарочно. Я нарочно за ней и приходил. Мне она нужна, а нигде не продается. Вот и придумал тетушку”. Снова хохот.

Я спрашивала Митю, почему он переносит этакого враля и циника? “Ведь Димус к тому же отчаянный трус”, – говорила я и напоминала Мите, как однажды, придя к нам в гости, Димус уже разделся было в передней, но, увидев в приоткрытую дверь, что Люша сидит в постели тепло укутанная, в пижаме и в шерстяных носках, снова оделся: “Я не могу принести Марьянке инфекцию”. (Марьянка – дочь его, Люшина сверстница.) Напрасно мы уверяли нежного отца, что у Люши всего только насморк, что насморк через третье лицо не передается, что, наконец, он имеет полную возможность поужинать с нами, не сделав ни шага через Люшину комнату… Он ушел…

Я уверена, испугался он вовсе не за Марьянку, а за собственную свою персону.

Случай с телефонной книгой доставил много огорчений – Мите. Он ходил к Димусу трижды, пытаясь выцарапать нашу редакционную собственность. Димус – ни за что. Хохот! Тут они чуть не рассорились – “навсегда”. Однако мне не хотелось вносить в Митину жизнь раздор из-за вздора, и я сама настояла, чтобы они помирились.

– Видишь ли, – объяснял мне сконфуженный Митя, – Димус, конечно, некрасиво обошелся с вашей телефонной книгой… И трусоват… И вообще… Но, видишь ли, физику он понимает… Он умеет интересно думать.

Ну, раз интересно, я дружбе старых друзей не помеха. Митя и с ним – как с Левой! – говорил часами, сидя под потолком на своей лесенке, а потом я звала их к себе чай пить. Димус рассказывал анекдоты, острил и хохотал без устали. В отличие от наших редакционных шутников – Олейникова, Шварца, Андроникова, которые, заставляя нас смеяться до упаду, сами оставались серьезными, Димус первый смеялся своим шуткам. Одно лето жили мы неподалеку друг от друга в Сестрорецке на даче. Люша подружилась с Марьянкой, жена Дмитрия Дмитриевича, Оксана Федоровна, была приветлива и гостеприимна. Помню, как однажды мы с Митей пришли в гости к Оксане и Димусу; пили чай в саду за ветхим, обросшим мхом деревянным столиком, и Димус с хохотом предложил Мите издавать газету: название “Наш бюст”, подзаголовок “Вестник сестрорецкого пляжа”. Дальше названия и подзаголовка дело не шло, но по дороге домой мы с Митей не уставали смеяться. “Вот видишь, – говорил он, – и