Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

не раз. И дома, и по телефону. Мне он доставлял большую радость. Значит, Митя не жалеет о времени, истраченном на детские книги! Значит, испытывает от этой работы удовольствие и даже считает ее необходимой для подрастающего поколения, если столь упорно старается вовлечь в подобную работу друга.

(Лень Митя так и прозвал: “она”. И если я чего-нибудь не успевала или делала небрежно, произносил с насмешкой: “А все она, она!”)

…“Лучи Икс” – вышли. Мы продержали три корректуры книги о Попове и Маркони (предварительно она была опубликована в “Костре”) и со дня на день ожидали сигнальный экземпляр или, как говорят в редакциях, “сигнал”.

“Завтра-послезавтра будет сигнал”, – сообщали Мите в производственном отделе.

Но летом тридцать седьмого участь “ленинградской редакции” была решена и дан был иной сигнал – к уничтожению не только книг, но и людей, создававших книги.

Еще жива

1

Тридцать седьмой еще не наступил – он еще только вот-вот наступит. А я хочу еще немного подышать воздухом кануна… пусть даже и не одними радостями, а и бедами его. Нашим ежедневным житьем-бытьем.

Я еще хожу в редакцию или к Самуилу Яковлевичу на дом. Рукописи, корректура, литераторы, иллюстраторы, подготовка к очередному заседанию Московского Детгиза или к пленуму ЦК комсомола. Защищать предстоит Пантелеева, Чарушина, Житкова, а то и Михаила Зощенко: они, видите ли, засоряют язык! употребляют просторечие, а в детской книге – убеждены тетеньки из Наркомпроса, – как в школьном сочинении, живой язык недопустим! И до чего же доходят ленинградские писатели по недосмотру ленинградских редакторов! Наркомпрос получил письмо от одной возмущенной читательницы: в рассказе Чарушина напечатано: “Волчишка орал благим матом…” Хармс, Введенский – а иногда и Маршак, и Чуковский – угощают детей бессмыслицей: “Как у папы моего / Было сорок сыновей” (Хармс); на дереве не листочки растут и не цветочки цветут, “А чулки да башмаки / Словно яблоки!” (Чуковский); “Шалтай-Болтай сидел на стене” (английская песенка, Маршак) – это что за чепуха? Сорока сыновей ни у кого не бывает; башмаки не висят на деревьях, их делают на фабриках – детям надо внушать сызмальства: на фабриках, на фабриках, на фабриках! яйцо – оно круглое, у него нет ножек и оно никогда не сидит на стене! Какие найти доказательства, что, кроме реальных познаний, детям необходимы шутки, выдумки, фантазия, сказка, словесная игра?.. Рукописи изо всей страны стекались к нам непрерывным потоком: не ручейком, а потоком лился на нас “самотек”. Вот мы и читали с утра до вечера: не упустить бы молодой талант. “Чтенье, чтенье, чтенье без конца и пауз”. Не успеешь голову поднять – за окном ночь, а мы-то думали: день. И смех и грех: наш заботливый директор, Лев Борисович Желдин, выхлопотал нам обеденные талоны в какую-то привилегированную столовую, и сегодня мы собирались уж непременно, уж во что бы то ни стало, пойти пообедать: Александра Иосифовна, Зоя Моисеевна, Тамара Григорьевна и я. И вот опять ночь началась раньше, чем мы успели поднять головы… (Шура от примечаний к юбилейному трехтомнику Пушкина, я – от книги о железнодорожной диспетчерской службе, Тамара – от сказок северных народов, Зоя Моисеевна – от нового перевода “Гекльберри”. И течет, течет самотек.) Еще смешнее дело с обедом обстоит у Самуила Яковлевича: он работает дома, у него жена, дети, экономка, домработница, налаженный и благоустроенный быт, но он не обедает, случается, по 3–4 дня: не выносит, когда его отрывают от слушания, чтения, беседы с писателем и в ответ на скромную просьбу жены: “Семочка, иди обедать!” – отвечает чуть не звериным рыком. К вечеру ему приносят поесть в кабинет и он мстительно, не жуя, глотает холодные котлеты.

Митя перезнакомился и передружился со всеми моими друзьями, в особенности с товарищами по редакции. Наши замыслы и эксперименты, наши стычки с критиками и начальниками тревожили и занимали его. Он полюбил проверять детские книги на Люше и на других ребятишках.

Заходил иногда в школу или в детский сад – послушать, как Пантелеев читает “Пакет” или Корней Иванович “Муху-Цокотуху”. Удивительно! Смеются и хмурятся, хлопают или молчат разные дети одного и того же возраста в самых разных аудиториях – смеются, хмурятся, хлопают на одних и тех же местах! Это давало ему пищу для обобщающих раздумий о педагогике – о труднейшем умении превращать сложное не в упрощенное, а в простое. С Корнеем Ивановичем у него сложились особые, взаимно-заинтересованные и взаимно-уважительные отношения. (К формально родственным оба они были мало склонны.) Корней Иванович впервые близко познакомился с ученым, с представителем точных наук. Знавал он в своей жизни актеров, художников, писателей, а вот физик – это было впервые. Конечно, и Митино литературное дарование привлекало его. Но главным было другое. Митя был человек, как бы выделанный природой и культурой специально по его, Чуковского, заказу. В юности Корней Иванович прошел путь самоучки, а потом совершил нелегкий шаг: из мещанства в интеллигенцию. Он невысоко ценил официальные университетские дипломы, но способность человека до всего доходить собственным умом, но волю к неустанному умственному труду, но уменье, вопреки любой обязательной нагрузке, распределять время так, чтобы успевать делать свое, – ценил превыше всего на свете. Бронштейн вызывал в моем отце уважительное изумление. Помню, как было с испанским. Однажды Митя мельком сказал, что намерен в ближайшие месяцы непременно изучить испанский. “Хочу читать «Дон Кихота» в подлиннике: это моя самая любимая книга”. Он показал Корнею Ивановичу набор инструментов: крошечный, карманный, испано-русский словарь, лупу и толстый том испанского “Дон Кихота”. Через три месяца он читал уже свободно и без словаря. “Когда же вы успели? – спросил Корней Иванович. – Откуда у вас время взялось?” – “А я рассчитал, что недостаточно использую трамвай. От нашего дома до Института пятьдесят минут, да пятьдесят минут обратно… Итак, час сорок. Для изучения языка час сорок в день – вполне довольно”.

Широта, разносторонность познаний всегда и во всех пленяла Корнея Ивановича. Однажды Корней Иванович сказал о Мите так: “Если бы вся наша цивилизация погибла – Бронштейн один, собственными силами, мог бы восстановить энциклопедию от «А» до «Я»”. Корней Иванович, старший по возрасту, жизненному опыту и “положению в обществе”, никогда, даже в разговоре со мною, не называл Митю – Митей, а, как и многие мои молодые друзья, как и Маршак, только Матвеем Петровичем. Корней Иванович не раз прочитывал Мите свои, только что написанные, страницы. Он любил его.

А Митя, покончив с испанским, принялся за японский. Но далеко продвинуться ему уже не довелось. Начав