Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

– Подождите одну минуту, – внятно и вежливо говорила Люша. И потом: – Теперь можно.

Что она успевала сделать с собой за эту одну минуту?

…Но вот Люша уже спит по ночам – значит, боль уходит. Позволяет мне поворачивать ее. Вот я уже кормлю ее с ложечки каким-то немыслимым лимонным желе: назначил ей это волшебное кушанье Берг. (Институт материнства и младенчества славился искусной кухней: институт выкармливал осиротелых грудных младенцев.) Вот переводят ее из одиночной палаты в палату на четверых: мальчик с отнятой ногой (возле него день и ночь мать); девочка после обыкновенной операции обыкновенного аппендицита; семилетний мальчик со сломанной рукой. Палата окнами в парк.

– Мама! А почему этому мальчику отрезали ногу? Мама! А как зовут ту девочку? Мама! Скажи Иде или Мите, пусть принесут мне мою Нину. Я по ней соскучилась.

На следующий день Митя подходит к открытому окну, заглядывает, передает мне куклу. “Что же ты, Митя, – громко, на всю палату, укоряет его Люша, – Ниночку мне принес, а одеяло забыл? Как же ее без одеяла спать укладывать?”

Мы с Митей переглядываемся счастливо. Если Люша уже захотела куклу, да и куклино одеяло в придачу, – значит, смерть уже отступилась от нее, смерть дежурит в палате смертников, а Люша жива и наново набирается жизни.

Вместе с Люшей набиралась жизни и я. Не только сном, едой, но пробудившимся интересом к судьбам и горю других. Я больше не глядела на одну только Люшу, а всматривалась в детей, во врачей, в сестер, в посетителей. Воспринимать чужую жизнь – ведь это и значит жить. Какие страдания испытывала женщина, сидевшая возле сына круглые сутки? Андрюша у нее на глазах попал под трамвай, ему отняли ногу выше колена… Не ногу – ножку, Андрюше всего четыре года. Мать считала виноватой себя. Она шла через Троицкий мост. Андрюша держался за ее юбку, а сама она несла на руках трехмесячную Аню. Вдруг Андрюша увидал на Неве пароход, подплывающий к мосту с другой стороны и, оторвавшись от материнской юбки, кинулся поперек моста, пароходу навстречу. “Андрейка, Андрейка!” – кричала мать под грохот и звон трамвая, летящего с кручи. Вожатый затормозить не успел. Вызывали “скорую”, вызывали и пожарную команду: долго не могли добыть мальчика из-под вагона. “Это я виновата, – объясняет мать каждому: врачу, сестре, санитарке, – Аню положить бы мне на мостовую, руки освободить, тогда я Андрюшу схватила бы”. – “Бог с вами! – говорила я. – Как же грудного ребенка – на мостовую? Ведь машины там на полном ходу”. – “Нет, они заметили бы и объехали. И Андрейка был бы цел”. – “Да не объехали бы на полном ходу!” Такой разговор повторялся между нею и мною раз по двадцать в сутки. Страшно было видеть, как она поправляет на мальчике простыню: она каждый раз заново убеждалась – одной ноги нет. “Это я виновата”, – объясняет она сестре, принесшей в палату ужин.

Сестра не слушает. Ей недосуг. Берг удивительно подобрал в этом отделении своих помощников – всех, от врачей до сестер, санитарок и нянечек. За редким исключением это сердечные, внимательные люди, терпеливые и ласковые. Сестра и рада бы дослушать несчастную женщину – но где тут! ей некогда: медицинского персонала, разумеется, как всюду и везде, не хватает[10]. В больницу ежедневно и ежечасно привозят детей, упавших с третьего этажа, детей из-под машин и трамваев, детей с перитонитом и сотрясением мозга, с переломами позвоночника – весь персонал вечно мобилизован на спасение от смерти или тяжкого увечья. Для выздоравливающих или обыкновенных, сравнительно благополучных, не хватает времени и сил. Вот девочка (зауряднейший аппендицит и уже выздоравливает) пролила на одеяло кисель – не скоро она дождется, чтобы кто-нибудь избавил ее от этого озера, а оно, колеблемое посреди одеяла, не дает ей пошевелиться. Дети ноют, просятся домой, скучают: ведь легко они больные или тяжко – они все равно дети – раненные и разлученные с домом.

Люше лучше. Люша спасена и выздоравливает – и я постепенно становлюсь чем-то вроде “сестры-затейницы” для выздоравливающих: читаю им сказки, сочиняю наудачу новые, выслушиваю сны… По несколько раз в день я выбегаю в раздевалку к чужим мамам, папам, бабушкам, дедушкам – рассказываю им, как и что с Вовой и Катей.

Я знаю уже всех ребятишек в нашем конце коридора. И родственников.

Но вот наступает теплый, даже жаркий, май. Люшу вместе с другими ребятишками выносят каждый день на зеленую поляну в парк, под липы. У Люши, как и у меня, множество знакомых, кто на костылях, кто лежачий, и она требует, чтобы ходячие к ней подходили, а с лежачими переговаривается через меня, да и сама. В палате выздоравливающих целый день похвальба. “С меня сегодня сняли гипс!” – “А у меня температура подскочила! Целых 38 – во!” – “А мне через три дня швы снимут!”

…Однажды ночью, когда Люша спокойно спит (правда, ни на левом, ни на правом боку – только на спине), возле ее постели задерживается дежурный врач, Иван Михайлович.

– Поздравьте меня, Лидия Корнеевна, – говорит он. – Моя жена сегодня родила сына. Мы решили назвать его Ильей, а звать будем Люшей. В честь вашей Люши. И в честь необыкновенной операции, совершенной профессором Шааком. Известно ли вам, что операция эта, как уникальная, описана в специальном медицинском журнале?

А утром вот и он сам перед нами – “Не Бог, но Шак”. Иван Михайлович, Берг и Шаак выходят из дверей корпуса на зеленую поляну: Шаак – последний раз осмотреть Люшу.

Нянечка накануне утром надела на нее хорошенькое пестрое платье.

– Разве вам неизвестно, – говорит мне с суровостью, нет, со свирепостью, Берг, – разве вам до сих пор неизвестно, что в хирургическое отделение из дому мы запрещаем приносить детям одежду?

– Профессор, это наше, больничное! – заступается за меня сестра. – Мамаша не приносили.

Злюка Берг доволен. (Читатель, наверное, уже давно догадался, что он вовсе не злюка, а добряк.) “Наше? У нас в больнице – такие платья?” И не одно, а целых три нарядные платьица! Дети одеты здесь чисто, но все латаное, все не по росту, старье. И вдруг – новое, нарядное платье! И впору!

Он, Иван Михайлович и Шаак осматривают Люшу.

– Ну, Люшенька, – объявляет Берг, – послезавтра мы тебя выписываем. Поздравляю тебя, ты можешь ехать домой. Ты рада?

– Мне все равно, – потупившись, отвечает Люша. – Как хотите.

Врачи уходят. Я провожаю их до дверей корпуса.

– Неужели ты не рада отсюда выбраться? – спрашиваю