Вильгельм Телль на новый лад. Бросок! Неудобные деньги. Дева в беде - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

– Вот именно, ваша милость.

– Ладно, идите.

– Благодарю вас, ваша милость.

Лорд Бэлфер обрадовался, ему стало легче. Благодаря своему благоразумию и хладнокровию он сумел не влипнуть. Да, положение было бы… Когда Джордж спустя некоторое время принес ему животворящую влагу, он поблагодарил его и направил свои мысли на другие предметы.

Но если молодой хозяин удовлетворился таким объяснением, то этого нельзя сказать о Кеггсе. Мало кто может, думал он про себя, так тонко вычислить, что к чему, и сделать правильный вывод. Он знал об американце, поселившемся в коттедже близ фермы Платта. Его внешность, поведение и причины, побудившие его приехать, обсуждались за обедом в людской. У него нет кистей и палитры, значит – он не художник, интерес к которому привычен и естественен. Версия, выдвинутая романтической служанкой, начитавшейся популярных романов, состояла в том, что молодой человек хочет в общении с природой излечиться от несчастливой страсти; ее осмеяли всей честной компанией, но Кеггс не был так уж уверен, что она лишена оснований. Дальнейшие события углубили его подозрения, которые теперь, после разговора с лордом Бэлфером, заметно укрепились.

Американский родственник очень уж внезапно выскочил на поверхность. Да, тут пахло жареным, и лишь чрезмерная занятость помешала Кеггсу раньше об этом подумать. Зная Альберта, он не сомневался, что, имей этот хвастливый юнец родственника в Америке, он давно прожужжал бы уши всей людской. Если Альберт о чем-то не треплется, значит, этого нет.

Кеггс поймал пробегавшего мимо коллегу.

– Не видал Альберта, Фредди? Где этот гаденыш?

Да, именно так отзывался Кеггс о стоящих на нижних ступенях.

– Видал, он шел в буфетную, – ответил Фредди.

– Спасибо.

– Пока, – сказал Фредди.

– Добро, – сказал Кеггс, чей склад речи в общении с обитателями своего собственного мира существенно отличался от того, какой он считал единственно достойным в разговорах с титулованными особами.

Падение великих слишком часто объясняется тем, что их бренное тело не может предоставить должной поддержки великому уму. Некоторые считают, к примеру, что Наполеон выиграл бы битву при Ватерлоо, если бы у него работал желудок. Так случилось и с Альбертом. Появление Кеггса застало его не в лучшем виде. По глупости он решил выкурить сигару, утянутую в холле из гостеприимно открытого ящичка. Если бы не это, кто знает, какой хитроумной контратакой подавил бы он наступление? А так – сражение было для врага простой прогулкой.

– А, вот ты где! – сухо сказал Кеггс.

Альберт повернул к противнику зеленое, но непокорное лицо.

– Иди-ка ты в лужу, – посоветовал он. – Сунь туда голову.

– Эт я? Хо-хо! По долгу службы мне бы надо снести твою, вот что мне надо бы.

– И зарой в песок, – продолжил Альберт свою мысль, морщась и вздрагивая по мере того, как последствия непродуманного поступка тошнотворными волнами прокатывались по его тщедушному телу. Он закрыл глаза. Ему больно было видеть, как сияет Кеггс. Сияющий дворецкий – на любителя.

Кеггс хрипло хохотнул.

– Ну ты даешь, со своим родственником!

– А что такое? Чем он плох?

– Вот я и говорю. Как раз этим вопросом мы и занимались с лордом Бэлфером.

– Не понимаю, о чем речь.

– Скоро поймешь. Кто притащил американца в замок, чтобы устроить ему встречу с леди Мод?

– Я? Да ни в жисть!

– Думаешь, ты такой умный? Да я сразу все просек!

– Да? А тогда почему вы его пустили в замок?

Кеггс торжествующе хохотнул.

– Ага! Вот и проговорился! Это он?

Поздно, слишком поздно понял Альберт свою ошибку, которую в нормальном состоянии счел бы позорной. Если бы не желудок, Наполеон счел бы позорным послать своих кирасир на гибель.

– Не понимаю, о чем речь, – слабо повторил он.

– Ладно, – сказал Кеггс. – Некогда мне с тобой болтать. Надо сообщить его милости о твоих делишках.

Новый спазм сотряс Альберта до самой сердцевины. Двойная атака – это чересчур. Покинутый телом на произвол судьбы, дух отступил.

– Ой, не надо, мистер Кеггс! – Каждый звук в этой фразе размахивал белым флагом.

– Надо. Должен – значит, надо.

– Вам-то что? – заискивающе спросил Альберт.

– М-да, – протянул Кеггс. – Я не изверг какой-нибудь – детей мучить. – Он молча боролся с собой. – Скажем так, губить.

Вдохновение осенило его.

– Хорошо, – сказал он, оживляясь. – Ладно, пойду на риск. Давай-ка мне этот билет. Намек понял? Лотерейный билет, тот самый, с «мистером X».

Неукротимый дух на мгновение восторжествовал над поверженной плотью.

– Прям сейчас!

Кеггс вздохнул, как вздыхает добропорядочный человек, сделавший все, чтобы помочь ближнему, и отвергнутый им в силу извращенной природы.

– Как хочешь, – сказал он скорбно. – Я уж понадеялся, что не придется идти к его милости…

Альберт сдался.

– Нате, подавитесь! – Клочок бумаги перешел из рук в руки. – Жизни от вас нету!

– Весьма благодарен, мой юный друг.

– Такой в пургу полезет, – развил Альберт свою мысль, – чтобы у нищего последний грош отнять.

– Кто у тебя что отнимает? Уж больно ты скор, как погляжу! Все по справедливости. Можешь взять моего Реджи Бинга. Ничуть не хуже, баш на баш.

– Добра-пирога!

– Ну уж что есть. Держи. – Кеггс повернулся. – Мал ты еще, Альберт, для таких денег. Что ты с ними сделаешь? Только один вред. Жизнь – это тебе не лотерея. Вообще-то, по совести, такую соплю вообще нельзя было допускать.

Альберт глухо застонал.

– Когда вы закончите свою речь, – перешел он на высокий стиль, – я попросил бы оставить меня одного. Мне несколько не по себе.

– С удовольствием, – задушевно сказал Кеггс. – Мое вам почтение.

Поражение – лучшая проверка. Подлинный полководец – не тот, кто скачет к триумфу на гребне легкой победы, но тот, кто, сокрушенный, заставит себя подняться и подготовить пути к возвышению. Таков был Альберт. Не прошло и часа – и вот, взгляните на него в комнатке под крышей. Тело уже не досаждает ему, и мятущийся дух снова взмывает ввысь. Если не считать редких спазмов, страдания утихли, и он думает, напряженно думает. На комоде лежит неопрятный конверт, надписанный шатким почерком:

«Реджинальду Бингу, эксквайру».

На листе бумаги, который скоро засунут в этот конверт, тем же почерком написано:

«Не унывайте! Помнете! Только доблисть заваеваваит женское серце. Я буду наблюдать ваш прогрес с бальшим интиресом.

Ваш благажилатель».

Последнюю фразу (не подпись) он не сам придумал. Ее произнес учитель воскресной школы, когда Альберт поступил в замок, и она глубоко запала ему в душу. Это хорошо, ибо она в точности выражала его мысль. Отныне прогресс Реджи Бинга на пути к сердцу леди Мод становился для него очень важным.

А что же Джордж? Не подозревая,