Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

– Зимой вы должны как-то убивать время, – сказал он. – Проблемы эмигранта – это голод, кров и время, которое он не знает куда девать, потому что ему запрещено работать. Голод и забота о крове – это два смертельных врага, с которыми он должен бороться, но время, много пустого ненужного времени, – это тайный враг, который пожирает его энергию, это ожидание, которое его изматывает, это призрачный страх, который его парализует. Два других нападают с фронта, и он должен защищаться или погибнуть, а время подкрадывается с тыла и разлагает его кровь. Вы молоды. Не сидите в кафе, не пейте, не уставайте. Если будет плохо – идите в большой зал ожидания Парижа – Лувр. Его хорошо отапливают зимой. Лучше страдать в обществе Делакруа, Рембрандта или Ван Гога, чем за бутылкой шнапса под аккомпанемент бессильных жалоб и озлобленности. Это говорю вам я, Мариль, который тоже предпочитает шнапс. Иначе я не читал бы вам нравоучений.

Они бродили по Лувру в сумерках великого искусства, мимо столетий, мимо каменных богов Египта, богинь Греции, цезарей Рима, мимо вавилонских алтарей, персидских ковров, фламандских гобеленов, мимо картин, созданных величайшими сердцами, мимо Рембрандта, Гойи, Греко, Леонардо, Дюрера, по бесконечным залам и коридорам, пока не попали туда, где висели картины импрессионистов.

Они сели на один из диванов, стоявших посредине зала. На стенах светились пейзажи Сезанна, Ван Гога и Моне, танцовщицы Дега, пастельные женские головки Ренуара и красочные сцены Мане. Было тихо, кроме них, в зале не было никого, и постепенно Керну и Рут стало казаться, что они сидят в зачарованной башне, а картины – это окна в далекие миры, в сады глубокой радости, далеких чувств, великих мечтаний, окна в извечный пейзаж души, что лежит по ту сторону произвола, страха и бесправия.

– Эмигранты! – сказал Мариль. – Все они тоже были эмигрантами! Затравленные, осмеянные, часто без крова, голодные, выброшенные из жизни, игнорируемые современниками, они жили и умирали в нужде – но посмотрите, что они создали! Культуру мира! Это я и хотел вам показать. – Он снял очки и тщательно их протер. – Что произвело на вас самое сильное впечатление? – спросил он Рут.

– Мир, – ответила она тотчас.

– Мир. Я думал, вы скажете: красота. Но это верно. Сегодня мир – это красота. Особенно для нас. А что вы скажете, Керн?

– Я не знаю, – сказал Керн. – Я бы продал одну из картин, чтобы нам было на что жить.

– Вы идеалист, – возразил Мариль.

– Я знаю, что это глупо. Но уже зима, и я бы купил пальто Рут.

Керн чувствовал себя довольно глупо, но ему действительно ничто больше не приходило в голову, он все время только об этом и думал.

К своему удивлению, он вдруг почувствовал руку Рут в своей руке. Она посмотрела на него сияющими глазами и крепко прижалась к нему.

Мариль снова надел очки. Потом он оглянулся.

– Человек велик в своих крайностях, – сказал он. – В искусстве, в любви, в глупости, в ненависти, в эгоизме, даже в самопожертвовании, но чего действительно больше всего не хватает миру, так это обыкновенной средней доброты.

Керн и Рут закончили ужин. Он состоял из хлеба и какао. Вот уже неделя, как это было их ежедневным рационом, если не считать чашки кофе с двумя бриошами по утрам, которые Керн выторговал у хозяйки.

– Сегодня у хлеба вкус бифштекса, – сказал Керн. – Вкусного сочного бифштекса с луком.

– Я нахожу, что у него вкус курицы, – возразила Рут. – Молодая жареная курица со свежим зеленым салатом.

– Возможно. Наверное, это с твоей стороны. Отрежь мне оттуда кусочек. Попробую-ка я еще немного жареной курятины.

Рут отрезала толстый кусок от длинного французского батона.

– Прошу, – сказала она. – Это ножка. Или ты предпочитаешь грудку?

Керн рассмеялся.

– Рут, если б у меня не было тебя, я бы сейчас прогневил Бога!

– Я бы без тебя лежала в постели и ревела белугой.

В дверь постучали.

– Брозе, – сказал Керн без особого восторга. – И как раз в момент нежнейших любовных признаний!

– Войдите! – крикнула Рут.

Дверь открылась.

– Нет! – сказал Керн. – Не может быть! Я сплю! – Он встал так осторожно, словно боялся вспугнуть привидение. – Штайнер, – пролепетал он. Привидение ухмыльнулось. – Штайнер! – заорал Керн. – Боже правый, это Штайнер!

– Хорошая память укрепляет дружбу и разрушает любовь, – ответил Штайнер. – Простите, Рут, эту сентенцию, но я только что встретил внизу моего старого знакомого Мариля. А посему – сентенция неизбежна.

– Откуда ты? – спросил Керн. – Прямо из Вены?

– Из Вены. Кружным путем через Муртен.

– Что? – Керн отступил на шаг. – Через Муртен?

Рут смеялась.

– Муртен – место нашего позора, Штайнер. Я там заболела, а этого старого перебежчика схватила полиция. Муртен – свидетель нашего бесславия.

Штайнер ухмылялся во весь рот.

– Поэтому-то я там и был. Я отомстил за вас, дети. – Он извлек бумажник и вынул из него шестьдесят франков. – Прошу. Это четырнадцать долларов, или приблизительно триста пятьдесят французских франков. Подарок Аммерса.

Керн пялился на него, ничего не понимая.

– Аммерс? – сказал он. – Триста пятьдесят франков?

– Я объясню тебе позже, мальчик. Спрячь это. Ну, дайте же на вас поглядеть! – Он оглядел обоих. – Исхудали, щеки ввалились, на ужин какао с водой – и никому ни слова, а?

– Пока держимся, – ответил Керн. – Всегда, когда дело шло к этому, Мариль приглашал нас поесть. Словно у него шестое чувство.

– У него и седьмое есть. Картины. А он не потащил вас после этого в музей? Обычно такова расплата.

– Да. Он показывал нам Сезанна, Ван Гога, Мане, Ренуара и Дега, – сказала Рут.

– Ага. Импрессионисты. Значит, вы с ним обедали. После ужина полагаются Рембрандт, Гойя и Греко. Ну быстро, ребятки, одевайтесь. Рестораны города Парижа ждут нас!

– Мы как раз…

– Вижу! – свирепо перебил Штайнер. – Немедленно одевайтесь! Я утопаю в деньгах.

– А мы уже одеты.

– Ах так! Пальто проданы какому-нибудь единоверцу, который наверняка вас надул.

– Нет, – сказала Рут.

– Дитя, бывают и нечестные евреи! Каким бы святым мучеником ни был ваш народ. Ну, идем! Мы будем решать расовую проблему жареной курятины.

– Ну а теперь рассказывайте, что у вас, – сказал Штайнер, когда они поели.

– Здесь словно заколдовано, – сказал Керн. – Париж не только город туалетной воды, мыла и духов, это город английских булавок, шнурков, кнопок и даже, кажется, икон. Торговля здесь почти совершенно отпадает. Чего я только не пробовал – мыл посуду, таскал корзины с фруктами, торговал игрушками, – но это не дало ничего стоящего. Все это было случайно. Рут