Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

– Но вы можете пойти куда-нибудь.

– Я не люблю выходить.

Рут подняла глаза, потому что ответа не последовало. Она увидела, что больная совершенно потеряла самообладание. Она оперлась на локти, не отрываясь смотрела на Рут, и вдруг слезы градом полились у нее из глаз. На секунду ее лицо словно было затоплено слезами.

– Господи, – всхлипывала женщина, – вы это так просто говорите… а я… если бы я хоть раз могла выйти на улицу…

Она откинулась на подушки. Рут встала. Она увидела, как вздрагивают эти серые плечи, она увидела жалкую постель в пыльном послеполуденном свете, а позади – солнечную холодную улицу, дома с маленькими железными балконами и над крышами огромную светящуюся раскаленную бутылку – рекламу аперитива «Дюбонне», которая бессмысленно светилась еще днем, и на мгновение все это показалось ей очень далеким, словно на другой планете.

Женщина перестала плакать. Она медленно приподнялась.

– Вы еще здесь? – спросила она.

– Да.

– Я истерична и нервозна. У меня бывают такие дни. Пожалуйста, не сердитесь.

– Нет. Я просто не подумала, вот и все. – Рут снова села на кровать. Она положила перед собой узор свитера и начала его копировать. Она не смотрела на больную. Она не хотела больше видеть ее растерянное лицо. Ее собственное здоровье казалось ей наглостью.

– Вы неправильно держите спицы, – сказала женщина через некоторое время. – Так вы работаете очень медленно. Это нужно делать иначе. – Она взяла спицы и показала Рут, как надо их держать. Потом взяла у Рут связанный кусок. – Здесь не хватает одной петли, – объяснила она. – Это надо начать снова. Смотрите. – Рут взглянула на нее. Больная улыбнулась. Ее лицо было теперь сосредоточенным и совершенно поглощенным работой. От только что прошедшей вспышки не осталось и следа. Бледные руки работали легко и быстро. – Так, – сказала она увлеченно, – а теперь попробуйте вы.

Брозе вернулся вечером. В комнате было темно. За окном на фоне зеленого, как яблоко, вечернего неба светилась огромная красная бутылка «Дюбонне».

– Люси? – спросил он в темноту.

Женщина на постели повернулась, и Брозе увидел теперь ее лицо. От света рекламы оно казалось слегка порозовевшим – словно произошло чудо и она вдруг выздоровела.

– Ты спала? – спросил он.

– Нет. Я просто лежу.

– Фрейлейн Голланд давно ушла?

– Нет. Несколько минут назад.

– Люси. – Он осторожно сел на край постели.

– Любимый мой. – Она погладила его руку. – Ты что-нибудь нашел?

– Еще нет, но найду обязательно.

Женщина некоторое время лежала молча.

– Я такое бремя для тебя, Отто, – сказала она.

– Как ты можешь так говорить, Люси! Что бы я делал без тебя?

– Ты был бы свободен. Ты мог бы делать что захочешь. Ты мог бы вернуться в Германию и работать.

– Да?

– Да, – сказала она, – разведись со мной. Там это высоко оценят.

– Ариец, который одумался, вспомнил о своей чистой крови и развелся с еврейкой, а? – спросил Брозе.

– Кажется, они это так называют. Ведь они больше ничего против тебя не имеют, Отто.

– Нет, но я имею кое-что против них.

Брозе оперся головой о спинку кровати. Он вспоминал о том, как его шеф пришел к нему в чертежное бюро и долго говорил вокруг да около о тяжелых временах, о его, Брозе, прилежании и как жалко, что он должен его уволить только потому, что его жена – еврейка. Он взял шляпу и ушел. Через восемь дней консьерж его дома, который был одновременно дворником и шпионом, назвал жену Брозе еврейской свиньей, и Брозе в кровь разбил ему физиономию.

Это чуть было не кончилось плохо. На счастье, его адвокат смог уличить консьержа в том, что тот за пивом высказывал антигосударственные мысли; после этого консьерж исчез из дому. Но жена Брозе больше не решалась появиться на улице: она не хотела, чтобы ее оскорбляли школьники в формах гитлерюгенда. Брозе не мог больше устроиться на работу. Тогда они уехали в Париж. В пути жена заболела.

Небо за окном, зеленое, как яблоко, померкло. Стало пыльно и темно.

– Тебе было больно, Люси? – спросил Брозе.

– Не очень. Я только ужасно устала. Как-то внутренне.

Брозе погладил ее волосы. Они отливали медью под светом рекламы «Дюбонне».

– Ты скоро снова сможешь встать.

Женщина медленно повернула голову под его рукой.

– Как это может быть, Отто? У меня никогда такого не было. И это длится уже месяцы.

– Мало ли что. Ничего страшного. У женщин часто что-нибудь бывает.

– Я думаю, я больше никогда не выздоровлю, – вдруг безутешно сказала женщина.

– Ты обязательно выздоровеешь. И очень скоро. Ты только не должна падать духом.

За окном надвигалась на крыши ночь. Брозе сидел тихо, все еще опираясь головой о спинку кровати. Его озабоченное и замученное лицо вдруг стало ясным и спокойным в неверном свете заката.

– Если бы я не была таким бременем для тебя, Отто.

– Я люблю тебя, Люси, – сказал Брозе тихо, не изменив позы.

– Нельзя любить больную жену.

– Больную жену любишь вдвойне. Она сразу и жена и ребенок.

– В том-то и дело! – Голос женщины стал тонким и детским. – Я даже этого не могу! Я даже не жена тебе. Я только обременяю тебя и больше ничего.

– У меня есть твои волосы, – сказал Брозе, – твои чудные волосы! – Он наклонился и поцеловал ее волосы. – У меня есть твои глаза. – Он поцеловал ее глаза. – Твои руки. – Он поцеловал ее руки. – И у меня есть ты. Твоя любовь. Или ты больше не любишь меня? – Его лицо прижалось к ее лицу. – Ты больше не любишь меня? – спрашивал он.

– Отто, – слабо пробормотала она и просунула руку между ним и своей грудью.

– Ты больше не любишь меня? – спрашивал он тихо. – Скажи! Я понимаю, что можно разлюбить мужа, который не умеет заработать на жизнь. Скажи прямо, любимая моя, единственная, – повторял он, всматриваясь в осунувшееся лицо.

Ее слезы вдруг стали легкими, а голос мягким и молодым.

– Ты правда еще любишь меня, Отто? – спросила она с улыбкой, которая разрывала ему сердце.

– Я должен повторять тебе это каждый вечер? Я люблю тебя так, что ревную даже к постели, на которой ты лежишь. Ты вся во мне, в моем сердце, в моей крови. – Он улыбнулся так, чтобы она видела, и наклонился над ней. Он любил ее, она была все, что он имел, – и все-таки, целуя ее, он испытывал необъяснимое отвращение. Он ненавидел себя за это – он знал, чем она больна, и его здоровое тело было просто сильнее его. Но теперь в милосердном теплом отсвете рекламы аперитива вечер казался ему таким,