Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

Чиновник больше не обращал на него внимания. Старик повернулся к людям позади него.

– Но что же мне теперь делать?

Перед ним была стена окаменевших, озабоченных, затравленных лиц. Никто не ответил; но никто и не оттолкнул его. Осторожно, стараясь не задеть старика, люди протягивали бумаги в окно через его голову.

Он снова повернулся к чиновнику.

– Кто-то должен же мне сказать, что делать! – тихо повторял он снова и снова. Теперь он только шептал это, пригибаясь под руками, которые как волны двигались к окну над его головой. В его глазах застыл ужас, руки с набухшими запутанными жилами все еще цеплялись за планку перед окном. Потом он замолчал. И вдруг, словно у него кончились силы, он отпустил руки и отошел от окошка. Большие, бесполезные руки болтались на его теле как привязанные, словно их случайно подвесили к плечам, и казалось, что он вдруг ослеп. Он еще не ушел из зала, когда Керн увидел еще одни глаза, с таким же ужасом устремленные в пустоту. Потом перед окном замелькали другие лица, и снова этот ужасный, безнадежный тупой взгляд, устремленный внутрь, как будто нигде больше не было спасения.

– Это и есть рай? – сказал Керн.

– Да, – ответил Классман. – Здесь уже рай. Многие уходят ни с чем; но многим и продлевают документы.

Они прошли через несколько коридоров и попали в помещение, похожее уже не на вокзал, а на зал ожидания четвертого класса. Он был битком набит. Скамей давно уже не хватало, царило настоящее вавилонское столпотворение. Люди стояли и сидели на полу. Керн обратил внимание на крупную темноволосую женщину, которая сидела в углу, прямо на полу, как большая наседка на яйцах. У нее было неподвижное лицо с правильными чертами. Черные волосы были расчесаны на пробор и заплетены в косу. Вокруг нее играли несколько ребятишек. Самого маленького она держала у обнаженной груди. Она сидела невозмутимо посреди этого шума, странно величественная, словно здоровое животное, и видела только своих детей, которые играли у ее колен, как у подножия памятника.

Около нее стояла группа евреев с редкими седыми бородами, в черных сюртуках, с пейсами. Они стояли и ждали с выражением такой непоколебимой покорности, словно они ждали уже сотни лет и знают, что должны ждать еще столько же. На скамье у стены сидела беременная женщина. Около нее – мужчина, который все время нервно потирал руки. Рядом седоволосый старик тихо убеждал в чем-то плачущую женщину. У другой стены прыщавый молодой человек с сигаретой во рту украдкой, как вор, оглядывал красивую элегантную женщину, которая сидела напротив и то снимала, то надевала перчатки. Какой-то горбун делал заметки в блокноте. Несколько румын, пыхтевших, как паровозы. Мужчина, который рассматривал фотографии, прятал их в карман, сразу же вынимал опять, снова рассматривал, снова прятал. Толстая женщина, которая читала итальянскую газету. Молодая девушка, сидевшая совершенно безучастно, целиком погруженная в свою печаль.

– А это люди, которые добились прописки, – сказал Классман. – Или же хотят ее добиться.

– Какие документы нужно для этого иметь?

– У большинства есть паспорта, действительные или уже просроченные. Или они приехали легально с визой.

– Значит, это еще не самое худшее?

– Нет, – сказал Классман.

Керн видел, что среди чиновников были и девушки. Они были хороши собой и одеты с известной претензией: на многих – белые блузки и нарукавники из черного сатина. Ему вдруг показалось странным, что людям за окошками было важно предохранить рукава своих блуз от небольшого загрязнения, в то время как перед ними теснились другие люди, вся жизнь которых тонула в грязи.

– За последние несколько недель здесь в префектуре стало много хуже, – сказал Классман. – Всегда, когда что-то происходит в Германии, соседние страны начинают нервничать, а эмигранты раньше всех ощущают это на своей шкуре. Они – козлы отпущения.

Керн заметил у окошка мужчину с тонким одухотворенным лицом. Кажется, его бумаги были в порядке; девушка в окошке взяла их, спросила что-то и начала писать. Но Керн увидел, как мужчина, ожидавший у окошка, вдруг вспотел. В большом помещении было холодно, на мужчине был только легкий костюм; но пот проступал через все его поры, лицо стало влажным и заблестело, светлые капли поползли по лбу и щекам. Он стоял неподвижно, опершись руками на планку перед окном, в любезной, даже в услужливой позе, готовый дать ответ на любой вопрос, – и его желание исполнялось, – и все же он весь исходил смертным потом, словно его поджаривали на невидимом вертеле бессердечия. Если б он кричал, жаловался, умолял, это было бы не так жутко. Но то, как он стоял, вежливый, светский, владеющий собой, и только его поры не подчинялись его воле, – производило такое впечатление, словно человек утопал в самом себе. Это была мука живой твари, которая, казалось, просачивалась сквозь все плотины, созданные цивилизацией.

Девушка отдала мужчине его бумаги, сопроводив их любезной фразой. Он поблагодарил ее на безупречном мягком французском языке и быстро отошел от окошка. Только у выхода он развернул бумаги, чтобы посмотреть, что там было написано. Он увидел только голубоватую печать и несколько дат, но ему вдруг показалось, что наступил май и в мрачном зале оглушительно запели соловьи свободы.

– Пошли? – спросил Керн.

– Вы насмотрелись?

– Да.

Они направились к выходу. Но их задержала группа жалких евреев, которые окружили их, как стая растрепанных голодных галок.

– Пожалста – помогай, – старший вышел вперед, пытаясь объясниться и делая широкие, какие-то словно падающие, униженные жесты. – Мы не говорить французский – помогай – пожалста – человек – человек.

– Человек – человек, – хором загалдели остальные и замахали своими широкими рукавами. – Человек – человек…

Казалось, это было единственное немецкое слово, которое они знали, потому что они повторяли его беспрерывно и при этом показывали желтоватыми, исхудавшими руками на себя, на свои лбы, свои глаза, свои сердца, продолжая мягко, настойчиво, почти вкрадчиво скандировать: «Человек – человек» – и только старший добавил:

– Тоже – человек. – Он знал еще несколько немецких слов.

– Вы говорите на идиш? – спросил Классман.

– Нет, – ответил Керн. – Ни слова.

– Это евреи, которые говорят только на идиш. Они сидят здесь день за днем и не могут объясниться. Они ищут кого-нибудь, кто помог бы им переводить.

– Идиш, идиш! – старик быстро закивал головой.

– Человек – человек, – жужжал нестройный хор возбужденных людей с выразительными лицами.

– Помогай – помогай. – Старший указал на окошки. – Не умей – говорить – только – человек.

Классман сделал жест сожаления.

– Я