Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

он медленно, – настоящий национал-социалист не бывает посмешищем даже перед самим собой! Что с вами? Неужели демократические бредни проникли в ваше сознание? Посмешище – для нас вообще не существует такого слова! Другие могут быть посмешищем, только не мы, понятно?

– Да, конечно, конечно! – Аммерс провел рукой по лбу. Он уже видел себя в концлагере, куда его посадят, чтобы очистить его сознание. – Это был единственный случай! Я всегда тверд как сталь. Моя верность непоколебима.

Некоторое время Штайнер не прерывал его. Потом резко оборвал на слове:

– Хорошо, Аммерс. Я надеюсь, это больше не повторится. Не беспокойтесь об эмигрантах. Мы рады, что отделались от них.

Аммерс торопливо закивал. Он встал и принес хрустальный графин и две серебряные, позолоченные изнутри, мизерные рюмки на высоких ножках. Штайнер брезгливо наблюдал за этими приготовлениями.

– Что это? – спросил он.

– Коньяк. Я думал, что, может быть, вы хотите немного освежиться…

– Так сервируют коньяк, когда он никуда не годится, Аммерс, – сказал Штайнер несколько снисходительно. – Или для членов общества девственников. Принесите мне простой, не слишком маленький стакан.

– С удовольствием, – Аммерс был в восторге, ему казалось, что лед сломлен.

Штайнер выпил. Коньяк был неплох. Но это не было заслугой Аммерса. В Швейцарии не было плохого коньяка.

Штайнер вынул из кожаной папки синий бланк, взятый у Беера.

– Да, вот еще что, Аммерс. Строго секретно. Вы знаете, что наша пропаганда в Швейцарии все еще не на высоте?

– Да, – подтвердил с готовностью Аммерс. – Я всегда так считал.

– Хорошо, – Штайнер фамильярно подмигнул. – Это должно измениться. Проводится тайная подписка. – Он заглянул в свой бланк. – Мы уже собрали крупные вклады. Но и небольшие пожертвования придутся очень кстати. Этот очаровательный дом – ваша собственность, не так ли?

– Да. Хотя он дважды заложен. Практически он принадлежит банку, – объяснил Аммерс торопливо.

– Заклады для того и существуют, чтобы меньше платить налогов. Член партии, который имеет дом, не какой-нибудь ветрогон. Он и должен держать деньги в банке. На какую сумму вас подписать?

Аммерс колебался.

– Сейчас самый подходящий момент для вас, – сказал Штайнер ободряюще. – Конечно, список фамилий мы пошлем в Берлин. Я думаю, мы подпишем вас на пятьдесят франков.

Аммерс облегченно кивнул. Он рассчитывал минимум на сто франков. Он знал ненасытную жадность партии.

– Разумеется, – быстро согласился он. – Или даже на шестьдесят, – прибавил он.

– Хорошо, значит, шестьдесят. – Штайнер записал. – У вас есть еще имена кроме Хайнца?

– Хайнц, Карл, Госвин – Госвин через одно «с».

– Госвин – редкое имя.

– Да, но чисто немецкое. Старонемецкое. Король Госвин упоминается еще со времен великого переселения народов.

– Верю.

Аммерс положил на стол пятидесятифранковую и десятифранковую банкноты. Штайнер спрятал деньги.

– Расписка исключена, – сказал он. – Вы понимаете почему?

– Разумеется! Секретность! Здесь, в Швейцарии! – Аммерс хитро подмигнул.

– И никакого больше шума, Аммерс! Тайна – половина успеха. Помните об этом!

– Конечно! Я понимаю! Это был лишь несчастный случай.

Запутанными улицами Штайнер возвращался к доктору Бееру. Он ухмылялся. Рак печени! Ах уж этот Керн! Какие у него будут глаза, когда он получит шестьдесят франков после этой карательной экспедиции!

XVII

В дверь постучали. Рут прислушалась. Она была одна. Керн с утра ушел искать работу. Мгновение она колебалась. Потом тихо встала, перешла в комнату Керна и закрыла за собой проходную дверь. Комнаты располагались под углом. Это было удобно на случай облавы. Из каждой комнаты можно было попасть в коридор, оставаясь при этом невидимым для того, кто стоял у другой двери.

Рут бесшумно закрыла за собой дверь, которая вела в коридор из комнаты Керна, и завернула за угол.

Перед ее дверью стоял человек лет сорока. Рут видела его раньше. Он жил в отеле, его звали Брозе. Семь месяцев его больная жена не вставала с постели. Оба жили на маленькое пособие комитета помощи беженцам и на те гроши, которые у них еще оставались. Это не было тайной. В отеле «Верден» все знали обо всех почти все.

– Вы ко мне? – спросила Рут.

– Да. У меня к вам просьба. Вы фрейлейн Голланд, не так ли?

– Да.

– Меня зовут Брозе, я живу этажом ниже, – сказал человек смущенно. – Моя жена лежит больная, а я должен уйти искать работу. Я хотел вас спросить, может быть, у вас есть немного времени… – У Брозе было худое, измученное лицо. Рут знала, что в отеле все убегали от него, как только он появлялся. Он постоянно искал общества для своей жены. – Она очень давно лежит одна, а вы же знаете, как это тяжело – человек легко теряет надежду. Бывают дни… когда ей особенно грустно. Но когда она не одна – ей сразу легче. Я подумал, может быть, вы как-нибудь побеседуете с ней. Моя жена – умная женщина…

Рут как раз училась вязать свитер из легкой кашемировой шерсти; ей сказали, что русский магазин на Елисейских Полях покупает такие вещи, а потом продает втридорога. Она хотела уже отказаться, но эта беспомощная похвала: «Моя жена умная женщина» – решила дело. Ей почему-то стало стыдно.

– Подождите минуточку, – сказала она. – Я возьму кое-какие вещи и пойду с вами.

Она забрала шерсть и образец и спустилась с Брозе вниз. Женщина лежала в маленькой комнате на первом этаже, с окнами на улицу. Лицо Брозе изменилось, как только он вошел в комнату вместе с Рут. Он напряженно улыбался.

– Люси, это фрейлейн Голланд, – сказал он торопливо. – Она хочет побыть с тобой.

Два черных глаза на восковом лице недоверчиво взглянули на Рут.

– Ну, я ухожу, – быстро сказал Брозе. – Я приду вечером. Сегодня обязательно что-нибудь найдется. До свидания.

Он улыбнулся, помахал рукой и закрыл за собой дверь.

– Он вас привел, не правда ли? – спросила бледная женщина после продолжительного молчания.

Сначала Рут хотела солгать, но потом кивнула головой.

– Так я и думала. Спасибо, что вы пришли. Но я могу прекрасно оставаться и одна. Простите, что вас отвлекли от работы. Я могу немного поспать.

– Я не занята, – сказала Рут. – Я как раз учусь вязать. Это можно и здесь. Я взяла с собой вязанье.

– Есть более приятные вещи, чем сидеть с больной, – устало произнесла женщина.

– Конечно. Но это лучше, чем сидеть одной.

– Все это говорят для утешения, – пробормотала женщина. – Я знаю, всегда хотят утешить больную. Скажите прямо, что вам неприятно сидеть с незнакомой, больной, раздражительной женщиной и что вы это делаете только потому, что мой муж уговорил вас.

– Это верно, – ответила Рут. – И я не стараюсь вас утешать. Но я рада, что могу с кем-то